— С восьмого февраля по сегодняшний день — двадцать восемь эшелонов через Синельниково. Один-два в сутки. Раньше ходило по три-четыре в сутки в обратную сторону, в сторону Урала, в сорок первом. Сейчас обратно.
Он показал страницу. Яков увидел колонки: дата, номер эшелона, состав, направление, время прибытия, время отправления. Все на юг и юго-запад. Все из Карельского.
— Такого, как сейчас, — сказал Назаренко, и в голосе его впервые сквозило что-то кроме служебной констатации, — у нас не было с лета сорок первого. Только тогда — туда. Сейчас — обратно.
Яков молчал. Назаренко закрыл тетрадь, убрал в ящик.
— Подвод воды — на колонке номер два, она у вас прямо у платформы. Подвод угля для тягачей — со склада у депо, талоны выпишет мой кладовщик Гриценко. Подвод сена для лошадей — у вас лошади есть?
— Восемь. Кухонные.
— Сено через станционный гужевой двор, по утрам, до девяти. Связь полевая — по проводам через мою коммутаторную, тридцать восемь номеров, оператор Лидия Сергеевна, я ей передам. Если что — она знает, кто на каком конце провода. Что ещё?
— Пока всё.
— Тогда вечером ко мне на чай. В семь часов. Без чина.
Назаренко сказал это тоном, в котором приглашение и приказ смешивались поровну. Яков посмотрел на него: видно было, что приглашают не его, а должность; что Назаренко каждого командира эшелона приглашает на чай, потому что так у него заведено, и что отказаться нельзя, не унизив старика.
— Приду.
— Хорошо.
Назаренко проводил Якова до двери. У выхода положил руку на косяк, на секунду задержался.
— Сын у меня под Сталинградом, — сказал он. — Лётчик. Третий год пишет. — Помолчал. — Если в эшелонах вашего полка есть кто из шестьдесят пятой воздушной — спросите его о моём. Зовут Назаренко Игорь Тимофеевич, штурман, на Ил-2.
— Спрошу.
Назаренко кивнул и закрыл дверь.
К Якову Белозёров не пришёл двадцать первого. Эшелон его полка был ещё в дороге, по словам Маркина — должен был подойти двадцать второго или двадцать третьего. Яков знал об этом из последнего разговора в Москве, на пересадке: они стояли тогда на платформе Курского вокзала, в проходе между двумя составами, и Белозёров сказал, что его полк формируется на сутки позже, и они увидятся уже где-то в районе сосредоточения, если повезёт.
Двадцать второго к вечеру Белозёрова не было. Двадцать третьего к полудню — тоже. Двадцать третьего к шести вечера — когда Яков уже сидел в своей палатке и пил чай, прислушиваясь, как в соседней палатке Соколов разговаривает с Кирилловым о подвозе снарядов, — в палатку постучали, и дневальный доложил:
— Товарищ капитан. Капитан Белозёров с соседнего эшелона. Просит разрешения.
— Зови.
Белозёров вошёл, нагнувшись под низкой крышей палатки. Он был на полголовы выше Якова, в той же шинели, что и в Москве, только теперь в шинели был след от утюга — кто-то по дороге пытался выровнять складки и не сумел. Снял шапку.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Садись.
Белозёров сел на ящик из-под снарядов. Снял перчатки, потёр руки. На улице было минус два, в палатке — около десяти, печка-буржуйка гудела, и в ней горели обрезки досок, оставшиеся от платформ.
— Чаю?
— Давай.
Яков налил из эмалированного чайника. Кипяток на стенке кружки покраснел сразу — заварка была сильная, морковный чай с добавкой настоящего, последний пакет, который Бородин достал в Петрозаводске у фельдшера в обмен на трофейный финский нож.
Сидели молча минуту. Потом Белозёров сказал:
— Дошли, значит.
— Дошли. А вы?
— Пять часов назад. Сейчас разгружаются. У меня шесть стволов — англичане, ленд-лиз, в Мурманске получили в декабре. Из них четыре исправных, два в Свердловске на ремонте.
— Английские?
— Английские. Бьют нормально, но снаряды свои, с нашими не взаимозаменяемые. Если кончатся — не достать. А запас дали на три боя.
— У нас М-30. Хотя бы снаряды штатные.
— У вас лучше. У меня — что дают.
Помолчали. Белозёров отпил чая.
— Ты помнишь Лушникова? — сказал он. — Серёжу. Учился у нас в школе на год выше.
— Помню.
— Погиб под Харьковом весной прошлого года. Лейтенант, пехота.
— Откуда узнал?
— Письмо из дома.
Яков кивнул. Белозёров смотрел в кружку. Снаружи кто-то прошёл мимо палатки — шаги в снегу скрипнули и затихли. Из соседней палатки доносился голос Соколова: «…не позднее двадцать восьмого, и без второго эшелона — нечего и думать, я Маркину так и сказал…»