Обвинение было нелепым. Настолько нелепым, что за ним не могло стоять то, что было написано. За ним стояло что-то другое, не имеющее отношения ни к ракетам, ни к технологиям, ни к Хельсинки. И Сталин, сидя за столом в Кунцеве, в семь тридцать утра, с листком ноты перед собой, это другое видел отчётливо, как видят шахматный ход, сделанный не той фигурой, какая стоит на доске, а той, которая стоит за доской.
Молотов приехал в восемь, в пальто, не сняв его, потому что не успел: прочитал ноту стоя, у края стола, держа листок обеими руками, не выпуская, пока не дочитал до конца.
— Черчилль не верит в обмен технологиями, — сказал он, дочитав. — И не может верить, потому что это абсурд, и он это знает не хуже нас. Нота написана не для того, чтобы получить разъяснения. Она написана для того, чтобы мы начали разъяснять. Это не обвинение, товарищ Сталин. Это рычаг.
— Для чего ему этот рычаг?
— Для торга. Ракеты по Лондону напугали Черчилля по-настоящему, и он ищет способ восстановить равновесие, не военное, а политическое. Пока мы оправдываемся, пока объясняем, что не передавали немцам никаких технологий, он ведёт разговор о другом: о послевоенном устройстве, о сферах влияния, обо всём том, что до сих пор откладывалось, потому что не было подходящего повода поставить вопрос ребром. Теперь повод есть, и он его не упустит.
Молотов снял пальто, повесил на спинку стула, сел. Движения у него были размеренные, привычные, и Сталин за годы совместной работы научился их читать: Молотов уже знал, что предложит, и сейчас давал себе несколько секунд, чтобы выложить предложение не сырым, а готовым.
— Не оправдываться, — сказал Молотов. — Перехватить. Предложить Черчиллю совместный удар по Пенемюнде. Мы даём разведывательные данные о расположении немецкого ракетного центра, англичане наносят бомбовый удар. У них тысяча тяжёлых бомбардировщиков, «Ланкастеры», ночные рейды по Руру они ведут с весны, и дотянуться до Балтийского побережья Германии для них задача не сложнее, чем до Эссена. Мы до Узедома не дотянемся, у нас нет стратегической авиации такого класса, и они это знают. А значит, предложение будет выглядеть так: мы делимся разведкой, они наносят удар, и вопрос о том, кто кому передавал технологии, снимается сам собой, потому что страна, которая делится данными о немецком ракетном центре, не может одновременно быть в сговоре с этим центром.
Сталин слушал, стоя у карты. Молотов говорил уверенно, и логика была чистой, и в ней было то элегантное переключение, которое Молотов умел делать лучше любого дипломата на этой войне: из обороны в наступление одним ходом, не меняя позы и не повышая голоса.
Но Сталин не кивнул.
Он подошёл к карте, нашёл глазами остров Узедом на Балтийском побережье, северо-восточнее Штеттина, и некоторое время молча смотрел на него. Потом повернулся к Молотову.
— Вячеслав Михайлович. Давайте подумаем ещё раз. Немецкие ракеты бьют по Лондону. Не по Москве, не по Ленинграду, не по Горькому. По Лондону. Каждая ракета, которая упала на Вулвич, — это тысяча килограммов взрывчатки, израсходованной не на нашем фронте. Это инженеры, которые работают на Узедоме, а не на заводах, выпускающих танки для Гальдера. Это сталь, которая ушла в ракетный корпус, а не в броневой лист. Пока немцы строят ракеты и стреляют ими по англичанам — они тратят ресурсы, которые могли бы тратить против нас. Зачем нам это прекращать?
Молотов снял пенсне. Не протёр, а просто снял, и Сталин увидел его глаза без стёкол — серые, внимательные, думающие. Молотов не перебивал. Он слушал так, как слушают люди, которые понимают, что их первое предложение сейчас будет разобрано, и готовы к этому.
— Дальше, — продолжил Сталин. — Мы отдаём англичанам разведданные о Пенемюнде. Разведданные — это не листок бумаги с координатами. Это источники. Агентура. Методы сбора. Отдав данные, мы показываем Лондону, что у нас есть глаза внутри Германии, и показываем, куда эти глаза смотрят. После войны нам эти глаза понадобятся не против немцев, а в совсем другой обстановке, и если англичане будут знать, как мы работаем, они будут знать, как нам мешать.