Машина свернула на Вильгельмштрассе. У ворот рейхсканцелярии прошли через два поста охраны — формально, без задержки. Тресков провёл Гальдера прямо в кабинет.
Бек сидел за столом — в той же позе, что всегда: прямо, обе руки на столе, чуть наклонившись над раскрытой папкой. На носу — очки в тонкой металлической оправе, такие же, как у Гальдера. Они никогда не обсуждали этого совпадения.
— Франц.
— Людвиг.
Бек поднял глаза от папки, снял очки, положил их на стол.
— Никополь?
— Никополь. Эвакуация. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх. Но для этого нужно сорок эвакуационных эшелонов в сутки через Александровск вместо двадцати. Снабжение фронта перенаправляется на Кривой Рог. Раненых вывозим параллельным маршрутом.
— Кто страдает?
— Никто критически. Снабжение дойдёт с задержкой на сутки. Подвижной состав не вернётся вовремя — дефицит вагонов в Рейхе на две-три недели.
— Шахт согласен?
— Шахт сказал: «не я решаю». Он не возражает.
— Промышленность?
— Шпеер не знает ещё. Я ему звонить не стал — это твоё решение.
Бек кивнул. Взял очки, надел.
— Дай посмотреть.
Гальдер положил перед ним папку с директивой. Бек читал медленно, параграф за параграфом, иногда возвращаясь к началу. Гальдер ждал. В кабинете было тихо. На каминной полке тикали часы — те самые, в позолоченном корпусе, которые Бек унаследовал от прежнего жильца и которые шли неровно: то отставали на десять минут в сутки, то догоняли.
Бек закончил читать. Снял очки.
— Шестой пункт. Сигнал на отвод арьергардов. Кто отдаёт?
— Я. По согласованию с Клейстом.
— Хорошо. — Бек взял ручку. — Подписываю.
Расписался — внизу третьей страницы, мелким аккуратным почерком, который у него остался с прусской военной школы. Поставил дату: «3.III.1943». Закрыл папку, подвинул к Гальдеру.
— Что-нибудь ещё?
Гальдер посмотрел на него. Бек выглядел так же, как всегда, — те же глаза с лёгкими тёмными кругами, та же ровность голоса. Но что-то изменилось. Может быть, плечи стали тяжелее. Может быть, в углах рта появилась складка, которой не было.
— Англия, — сказал Гальдер. — Плацдарм держится?
— Держится. Штудент закрепился. Бои у Эшфорда. Британские резервы подходят медленно — у них железные дороги в Кенте перерезаны нашей авиацией.
— Долго можно держать?
— Месяц. Может быть, шесть недель. Если Черчилль не уступит — отведём. Если уступит — закрепим.
— Уступит?
— Вотум недоверия в парламенте через две недели. Если Черчилль проиграет — новый кабинет начнёт переговоры. Если выиграет — будет другой расчёт.
Гальдер кивнул. Развития нет — все ждут парламента.
— Я полечу обратно.
— Лети.
Гальдер взял папку. У двери обернулся.
— Людвиг.
— Что?
— Если Черчилль уступит — то, что я делаю на Юге, станет ненужным. Танки будут нужны меньше, потому что войны на одном фронте не будет.
— Не станет ненужным. Танки будут нужны всегда. Только не так срочно.
Гальдер кивнул и вышел.
В кабинете остался один Бек. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на стол, потом на верхний ящик стола, в котором с ноября лежал конверт с красным сургучом — нераспечатанный, неизменный. Ящик был заперт. Ключ в кармане кителя. Бек не пошевелился, чтобы открыть. Снял очки, положил на папку, которую только что подписал, и стал смотреть в окно, где в темнеющем небе над крышами Вильгельмштрассе уже зажигались первые точки звёзд.
Тресков проводил Гальдера обратно к машине. По пути сказал:
— У меня просьба.
— Слушаю.
— Я хочу на фронт. Я говорил с канцлером в мае, он отказал. Сейчас я снова прошу. Любую должность — корпус, дивизия, бригада, всё равно. Где идёт настоящая работа.
Гальдер посмотрел на него. Хороший офицер. И хороший человек, что бывало реже.
— Я ему скажу.
— Спасибо.
— Не благодари. Я не знаю, что он ответит.
— Я знаю, что он ответит. Откажет. Но я хочу, чтобы он отказывал каждый раз, не один раз навсегда.
Гальдер посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.
— Я скажу.