Восемьдесят два старых — это люди, которые с июля сорок второго прошли всё: первую атаку у Каменки, дорогу к Никополю, оборону шестой линии, зимнее стояние. Чебыкин — снайпер с СВТ, тот, который в июле положил пулемётчика на сто двадцать метров и за это получил приклад в плечо от собственного второго номера, потому что прицеливался слишком долго; теперь стрелял быстрее. Маслов — пулемётчик, «Максим» у него был с июля, с тремя заплатами на щите. Бычков — старшина первой роты, неразговорчивый, но всё знал.
Лопухин — командир первой роты, новый. Лейтенант, в боях с ноября сорок второго, ранен легко, выписан в начале февраля. Дроздов получил его две недели назад. Он его ещё не понимал.
Хабибулин подбросил полешко в печку. Печка гудела ровно. Тепло в землянке держалось около плюс двенадцати.
— Чая ещё, товарищ старший лейтенант?
— Не надо. Время.
Дроздов встал, надел шинель, шапку, перчатки. В нагрудном кармане гимнастёрки лежал партбилет и фотография Зины, жены, из Иванова, снятая на свадьбу в тридцать девятом. Дроздов фотографию редко доставал, но всегда знал, где она лежит.
В половине четвёртого Дроздов был в окопе передового наблюдательного пункта, в двухстах метрах за позициями первой роты, на отметке местности «отдельное дерево» — единственный пирамидальный тополь в этом секторе степи, который немцы за всю осень и зиму так и не снесли артиллерией, потому что для них он тоже был ориентиром. В развилке тополя на высоте семь метров укрылся корректировщик — лейтенант Пушкарёв, с биноклем и полевым телефоном.
— Лейтенант.
— Товарищ старший лейтенант. Готов.
— Связь с полком?
— Есть. С дивизионом — есть. С батареями полковой — есть. Третий канал — артдивизия прорыва, выделен отдельно.
— Хорошо.
Дроздов поднял глаза к небу. Облачность шла низкая, четыре десятых, ветер с северо-востока, не сильный. Над линией немецких позиций — темнота, без сигнальных ракет, без артиллерийских вспышек. Немцы спали так, как спят люди, которые на одной позиции уже шесть месяцев и которые перестали ждать чего-то нового на каждом рассвете.
Они ошибались.
Артиллерия начала в четыре часа тридцать минут ноль секунд, по сигналу с командного пункта артиллерии армии, отданному генерал-майором Боголюбовым по двум независимым каналам — радио и проводам. Дроздов услышал не сигнал — услышал результат: одновременный, многократный, низкий гул, который пришёл с северо-востока, оттуда, где в трёх километрах за их позициями стояли двести двадцать стволов.
Первый залп пришёл одновременно с шести батарей. Снаряды летели в темноте — Дроздов их не видел, но слышал: тонкий свист над головой, нарастающий, потом убывающий, потом — глухой удар впереди, в полутора километрах. Через две секунды — второй удар, ближе. Через ещё одну — третий, в пять раз ярче, потому что задело склад боеприпасов в немецком тылу.
Дроздов смотрел в бинокль. В немецкой линии стали возникать вспышки: оранжевые, короткие, одна за другой, как огни на новогодней ёлке, если ёлка горит вся сразу. Через минуту это уже не было вспышками — это было сплошное оранжевое пятно, под которым земля поднималась столбами, и в столбах было видно — даже отсюда, за полтора километра — куски брёвен, обрывки колючей проволоки.
«Катюши» дали залп на двадцать пятой минуте. Дроздов увидел, как небо за его спиной зажглось — не как от молнии, а ровно, оранжево, на пять-шесть секунд, как будто за горизонтом подняли исполинский костёр. Потом — гул, низкий, нарастающий, на одной ноте, какого не бывает у обычной артиллерии. И потом — сто двадцать восемь реактивных снарядов уходят в небо одновременно, белыми хвостами, по дугам, медленно, как будто им некуда торопиться, — а потом так же одновременно падают на немецкую вторую и третью линии, ровными квадратами триста на четыреста метров, перепахивая всё, что в этом квадрате было.
К тридцать пятой минуте на участке между первой и третьей немецкой линиями не осталось ни одной точки, в которую не упал бы снаряд.
В пять часов пять минут артиллерия замолчала.
Тишина после артподготовки была не настоящей тишиной. Где-то впереди продолжали гореть склады — низкое глухое потрескивание; где-то стонали — далеко, тонко, без слов; где-то лопались боеприпасы в подбитых блиндажах. Но на фоне двухсот двадцати стволов, перешедших в режим прицельного огня по дальним целям, это было сравнимо с шёпотом после крика.
В пять часов восемь минут Дроздов поднял правую руку. Из траншей штурмовых взводов поднялись люди.
Дроздов оторвался от бинокля. Поднялся над бруствером окопа. Увидел: по фронту — на двух километрах — из земли вышли тёмные фигуры, по одному, по двое, по тройкам, и пошли вперёд, не быстро и не медленно, тем особым шагом, каким идут пехотинцы первой волны, когда знают, что артиллерия впереди потрудилась, но рассчитывать только на неё нельзя.