Все они шли по пашне, ещё мёрзлой сверху, тяжёлой снизу, неровной от воронок. Под ногами скрипел снег с песком, иногда хрустело что-то ломкое — обугленные палки колючей проволоки, обломки досок, гильзы. Дроздов смотрел в бинокль и считал шаги.
Двести метров — нет огня противника. Триста — нет. Четыреста — на правом фланге кто-то стрельнул из карабина и тут же замолк. Пятьсот — Чебыкин с СВТ, идущий в первой цепи, поднял руку: вижу цель. Опустил руку. Выстрелил. Пушкарёв по телефону: «Чебыкин снял пулемётчика, ориентир номер три».
Шестьсот метров — первая линия немецких траншей.
Она лежала перед штурмовыми взводами раскрытая, как разрытая могила. Артиллерия вынесла бруствер на длину сорока метров в одной точке, на тридцать в другой, на пятидесяти в третьей. Между этими точками — куски целой траншеи, в которой стояли немцы, у которых был выбор: сдаться или умереть. Большинство выбрали умереть — но не по выбору, а потому, что артиллерия не оставила им времени выбирать. Остальные сидели на дне траншеи или в полузасыпанных блиндажах, и когда советская пехота подошла, поднимали руки или поднимали оружие; и тех, кто поднял руки, брали в плен, а тех, кто поднял оружие, не брали.
Бычков по телефону: «Первая рота на первой линии. Сопротивление слабое. Двое убитых. Шестнадцать пленных, считаем». Митрохин и Лопухин подтвердили: прошли.
— Не задерживаться на линии, — сказал Дроздов в трубку. — Цель — вторая линия. Темп.
Он опустил бинокль. Через десять минут пехота ушла в траншею и за неё, в дым и пыль, поднятые тающим снегом и догорающими блиндажами.
Дроздов посмотрел на часы. Пять тридцать восемь.
Тридцать минут — и первая линия взята. По темпу осени сорок второго года, когда брали такую же линию у Каменки, это было быстро. По темпу того, что Дроздов хотел сегодня, — идти ещё четыре часа.
Он вылез из окопа. Хабибулин и связной Лютый вытащили за ним полевой телефон, провод на катушке и две сумки с боезапасом для автомата. Сам Дроздов нёс свой ППШ и планшет с картой.
К немецкой первой линии они шли семнадцать минут.
На первой линии немцы лежали так, как лежат люди, попавшие под полное артиллерийское накрытие: некоторые в позах последней секунды — кто-то закрывая голову руками, кто-то сжавшись, — но большинство уже не в позах, а просто кучами того, что было их телами. Дроздов прошёл мимо, не глядя долго: смотреть долго — это терять время и силу. Он шёл к ротному КП первой роты, который Лопухин развернул на месте бывшего немецкого блиндажа.
Лопухин стоял у входа. Шинель в копоти, лицо в саже, шапка набекрень.
— Товарищ старший лейтенант.
— Доклад.
— Первая рота прошла первую линию полностью. Двое убитых: рядовые Терехин и Седов. Раненых семь, из них трое тяжело. Пленных — двадцать два. Боеприпасов израсходовано около четверти. Готов идти на вторую.
— Идите.
— Темп прежний?
— Темп прежний.
Лопухин козырнул. Лицо у него было сосредоточенное, не молодое, как полтора часа назад в землянке. Дроздов подумал: первый бой в этом батальоне. Видно.
К семи часам утра батальон прошёл второй ряд проволочных заграждений и подходил ко второй немецкой траншее. К восьми — вторая траншея была взята. К девяти — батальон вышел на чистую местность между первой и второй линиями обороны: открытое поле, шириной восемьсот метров, ничем не прикрытое, по которому шла дорога с гравием.
На дороге стоял немецкий грузовик «Опель-Блиц», брошенный экипажем при отступлении. Двигатель работал на холостых — водитель не успел заглушить. У переднего колеса сидел немецкий солдат, раненый в живот, лет восемнадцати, с серым лицом. Он не поднял оружия. Дроздов прошёл мимо. Через десять метров остановился, обернулся.
— Хабибулин.
— Я.
— Санитар через двадцать минут пройдёт. Скажешь — этого тоже взять.
— Есть.
Хабибулин обернулся. Дроздов пошёл дальше. Почему распорядился — не думал. Серое лицо, пустые глаза. Может быть, этот немец был похож на Чебыкина в июле сорок второго, когда Чебыкин впервые увидел убитого им человека и неделю не спал.
К одиннадцати утра батальон вышел ко второй немецкой линии обороны. К полудню — она была взята. Здесь немцы стреляли — недолго, но всерьёз. Дроздов потерял ещё восемь человек убитыми и четырнадцать ранеными. На второй линии взяли тридцать четыре пленных, из них двое — офицеры.