Дроздов понял: это не пожар от бомбёжки. Это немецкие шахты, которые жгут перед взрывом. Рудничное оборудование, которое не успели вывезти. Десятки тысяч тонн, которые немцы оставляют ему пустой землёй.
Дроздов смотрел на дым ещё минуту. Потом закрыл дверь, вернулся в блиндаж, сел за стол. Написал в журнале боевых действий итог за три дня — цифры, которые и так знал наизусть. Сложил журнал. Убрал в железный ящик у стены.
В углу гудела печка. Хабибулин в соседнем помещении тихо пел под нос узбекскую песню, какую Дроздов слышал каждый вечер два года и слов которой так и не выучил.
Дроздов положил руки на стол, опустил голову на руки. Спать в это время дня было не положено — но он позволил себе пять минут.
Глава 23
Сухая земля
Двадцать восьмого апреля в три часа двадцать минут утра старший лейтенант Дроздов стоял в той же землянке третьей немецкой линии, в которой просидел семь недель — с десятого марта по двадцать седьмое апреля, — и допивал кружку настоящего чая, который ординарец Хабибулин с прошлого месяца варил из нового пакета, полученного в составе апрельского довольствия командиров батальонов. Чай в довольствии был не из обычных норм — отдельный заказ, прошедший через штаб шестой гвардейской армии в конце марта, по подписи генерал-полковника Кирпоноса, и из тех восьми фунтов чая, которые в этой подписи значились, треть досталась командирам штурмовых батальонов фронта. Дроздову — двести грамм, в плоской жестянке с надписью «Грузинский чёрный, высший сорт».
За семь недель в этой землянке многое изменилось.
Пол подняли ещё на две доски — теперь до уровня выше первого паводка, который пришёл двадцать третьего марта, когда снег с предгорья Каменки сошёл сразу за одни сутки и затопил всю нижнюю часть степи между третьей и второй немецкими линиями. Дроздов тогда отвёл первую и вторую роту на сухие места — на пригорки в четвёртом эшелоне обороны, — и за трое суток сапёры подняли пол блиндажей. Когда вода ушла, землянки остались сухими.
Печку заменили в начале апреля — старая, из бочки от мазута, прогорела насквозь по дну. Новую — настоящую, чугунную печурку с шестигранной топкой и плоской верхней панелью, на которой можно было варить, — привёз начштаба полка Игнатов в составе апрельского снабжения. Печка грела втрое лучше прежней. На ней Хабибулин теперь варил не только чай, но и щи, и кашу, и иногда — по приказу — мыл портянки в подвешенном чугунном котле.
Состав батальона тоже изменился. К десятому марта было сто двадцать. К концу марта — после потерь от воспаления лёгких, обморожений и одного несчастного случая (молодой рядовой Кирин, восемнадцати лет, погиб в окопе от своей же гранаты, неловко вынув чеку) — осталось девяносто восемь. Четвёртого апреля пришло пополнение — шестьдесят два человека из учебного полка в Кременчуге, и ещё двенадцать из госпиталей в Харькове и Полтаве, старые раненые, возвращённые в строй. Стало сто семьдесят два.
Из них восемьдесят два — старые, с июля сорок второго и раньше: Чебыкин, теперь с СВТ и со снайперской лицензией, выписанной в штабе фронта в феврале; Маслов с тем же «Максимом», третий ствол которого он выменял в марте у соседнего полка на бутылку трофейного коньяка; Бычков — отдельный командир первой роты, потому что Лопухин в апреле заболел тифом и провёл двадцать дней в госпитале в Запорожье, и Бычков замещал; вернулся Лопухин двадцатого, и они теперь работали в паре: Лопухин по штабу, Бычков по людям. И девяносто новых — обычная стрелковая молодёжь, восемнадцать-двадцать лет, призыва декабря-января, ещё не убитая и ещё не научившаяся войне.
В батальоне теперь были такие вещи, которых не было в марте: настоящие резиновые сапоги, выданы по три пары на роту в начале апреля; проволочные кусачки немецкого образца, трофейные, найденные в брошенных немецких позициях; планшеты с картами в три раза подробнее мартовских (армейские, выпуска февраля сорок третьего, с показанием не только линий немецкой обороны, но и каждого их колодца, ветряка, элеватора); и — что самое важное — снаряды.
Снаряды копились семь недель. Не от чьей-то щедрости, а потому что фронт не вёл наступательных действий, и весь подвоз шёл не на текущий расход, а в склады. К двадцать восьмому апреля в полковом артиллерийском хозяйстве лежало пятнадцать боекомплектов на ствол вместо обычных трёх. В дивизионном — двенадцать. В армейском — восемь. Всего по фронту в полосе шестой гвардейской — двести двадцать тысяч снарядов калибра выше семидесяти шести миллиметров. Это было больше, чем израсходовали за всё мартовское наступление за три дня. И всё это лежало на складах, готовое.