— Никополь, — сказал Лопухин.
Дроздов посмотрел на него.
— Что Никополь?
— Когда войдём в город — что там?
Это был не пустой вопрос. Лопухин за семь недель в этой землянке за чаем спрашивал об этом раз пять, а сейчас спросил при всех ротных. Дроздов ответил так, как отвечал ему наедине:
— Не знаю. По разведке — город частично оставлен гражданским населением, примерно треть жителей вывезена немцами в феврале-марте, частично люди ушли в окрестные сёла. Военные склады, фабрики и рудничное оборудование, по данным авиаразведки, разрушены или вывезены. Шахты подорваны в первой декаде апреля — мы видели дым.
— Видели, — сказал Митрохин.
— Что мы будем делать в городе — будет видно. По приказу штаба фронта, после взятия города батальон закрепляется в нём и ждёт указаний. Возможно, новый рывок на Кривой Рог через несколько недель. Возможно, длительная оборона. Никто пока точно не знает.
— Маркин не знает?
— Маркин знает то же, что и я. Возможно, чуть больше — но он не говорит.
Молчание. Сапегин, самый молодой из ротных, двадцать лет, выпуск артиллерийского училища в Тбилиси в августе сорок второго, в действующей с октября, сказал тихо:
— А там — гражданские?
— Гражданские. Кто остался — старики, женщины, дети. Возможно, раненые красноармейцы из тех, кто попал в плен в сорок первом и в сорок втором — некоторых немцы оставляли в местных лазаретах. Возможно, евреи, если есть, но скорее всего нет, потому что в Никополе было еврейское население, и в сорок первом и сорок втором мы знаем, что с ним сделали. Возможно — коллаборанты, полицаи, переводчики, сторожа на немецких складах. С ними — отдельный разговор, по линии особого отдела. Мы их не трогаем, передаём.
— Я понял.
— Кто-то ещё?
Болгарёв, новый ротный, поднял руку — он командовал четвёртой ротой всего два дня и ещё не понял, что в этом батальоне руки не поднимают:
— Я хочу спросить.
— Спрашивайте.
— А если нас встретят гражданские с цветами? Что делать?
Дроздов посмотрел на него. Болгарёв был не глупый человек, в этом Дроздов уже убедился; вопрос был не от глупости, а от незнания.
— Цветы возьмите, — сказал Дроздов. — Положите в полевую сумку. Дальше работайте.
— Понял.
— Что-нибудь ещё?
Молчание.
— Тогда расходимся. Подъём в три часа. Развод по позициям в три ноль пять. В три тридцать — артиллерия. До этого — никакого шума, никаких сигнальных ракет, никаких костров. Если кто-нибудь из новых попытается курить в окопе — за это в роте отвечает командир. Я не буду разбираться кто и почему.
— Есть.
— Идите.
Ротные встали, козырнули, вышли. Лопухин остался последним. У двери остановился.
— Товарищ старший лейтенант.
— Да.
— Я три месяца назад сказал — до конца недели возьмём. Помните.
— Помню.
— Я был неправ.
— Все мы тогда были неправы. Город мы взять не могли — не из-за нас, а из-за грязи.
— А теперь возьмём?
— А теперь возьмём.
Лопухин кивнул и вышел. Дроздов остался один.
Артиллерия началась в три часа тридцать минут двадцать восьмого апреля, и Дроздов услышал её не как услышал в марте — низкий гул издалека, нараставший постепенно, — а как услышал бы человек, стоящий рядом со взрывом: одномоментный удар, накрывший всё пространство от земли до облаков, и потом долгое раскатистое эхо, в котором тонули отдельные хлопки и залпы. Триста стволов плюс артдивизия прорыва — это четыре сотни орудий, давших одновременный залп на узком фронте.
Дроздов стоял на своём наблюдательном пункте, том же, что в марте, — у пирамидального тополя, который за семь недель не упал и не был сбит. Тополь стоял голый ещё, без листьев — апрель в южной Украине поздний, листва на тополях идёт в первую декаду мая, не раньше. Под ногами Дроздова — твёрдая, подсохшая земля, не глина, не корка, а нормальная степная земля, какой она была в августе сорок второго перед боями за Каменку. На сапогах — пыль. Пыль вместо грязи. Это было то, что нужно.
Пушкарёв, корректировщик, был в развилке тополя на той же высоте. Тот же бинокль. Тот же телефонный провод, тянущийся к КП.
— Лейтенант.
— Готов.
— Огневой вал.
— Огневой вал начнётся в четыре тридцать. До этого — отработка плановых целей. Четвёртая линия первая, пятая — вторая, шестая — третья, по десять минут каждая, потом пять минут переподготовки. С четырёх тридцати — вал.
Огневой вал был приём, который советская артиллерия отработала под Москвой зимой сорок первого, а потом совершенствовала весь сорок второй. Суть приёма проста: артиллерия не стреляет по дальним целям, а кладёт сплошной огневой занавес впереди наступающей пехоты, на расстоянии триста-пятьсот метров. Этот занавес — стена разрывов шириной полкилометра — медленно движется вперёд, по плану, с темпом, согласованным с пехотным шагом. Пехота идёт за валом, на безопасном расстоянии. Противник в окопах за валом не может высунуться — потому что в любую секунду может прилететь снаряд. Когда вал проходит над окопами, пехота уже в ста-двухстах метрах от них, и противник, если он ещё жив, не успевает изготовиться.