«Каждый раз с другой задачей», — подумал Хартман. — «Первый — наступление. Второй — оборона. Третий — отход».
И добавил про себя: «А четвёртый раз будет где-нибудь у Кривого Рога. И там тоже — отход. Только не из города, а из позиции. И не от наступления, а от уже состоявшегося отступления».
В дверь снова постучали. Связной — рядовой лет восемнадцати, в очках без одной дужки (правая дужка примотана проволокой), с пакетом в руке.
— Господин оберст. Радиошифровка из штаба группы «Юг».
— Дайте.
Хартман взял пакет, разрезал шнурок ножом. Внутри — листок, машинопись.
«Оберсту Хартману, командиру арьергарда никопольского сектора. По получении подтверждения о прохождении тыловой колонны через переправу у Александровска (ожидается к двадцати трём часам первого мая) — взорвать мосты через рукав Днепра не позднее двух часов второго мая. По выполнении — отходить на Кривой Рог по маршруту, согласованному с подполковником Штормом. Прибыть к шестнадцати ноль-ноль третьего мая. Командующий семнадцатой армией генерал-полковник фон Клейст».
Хартман прочёл. Дочитал.
Двадцать три часа первого мая — это сегодня, через двенадцать часов. Если тыловая колонна пройдёт переправу у Александровска вовремя, мосты можно взрывать. Если не пройдёт — придётся ждать.
Он сложил листок, убрал в нагрудный карман кителя. Посмотрел на связного, которому ещё не успел кивнуть на выход.
— Связной.
— Я.
— Принесите кофе. Горячий, не вчерашний.
— Будет.
Связной вышел.
Хартман снова посмотрел на карту. На карту с пятью почерками. На пятый почерк, свой собственный, серый карандаш, последняя пометка — стрелка с надписью «вых» и датой «2.V.43, 02:00».
В тринадцать часов сорок минут советская артиллерия отстрелялась по позициям его арьергарда.
Хартман услышал её — не как услышал бы прямой удар, а как услышал бы человек в подвале на глубине пять метров: глухие, неравномерные толчки, шедшие с поверхности и передававшиеся через грунт. Лампа на столе закачалась, кружка с кофе подпрыгнула на полсантиметра. Хартман остался сидеть.
Через две минуты прибежал капитан Ленц — командир пехотного батальона, державшего позиции на набережной. Лицо в копоти, шинель порванная на правом плече, в правой руке полевой телефон, провод тянется за ним.
— Господин оберст. Артиллерийский удар. Двадцать четыре ствола, гаубицы калибра сто двадцать два миллиметра. Десять снарядов на ствол. Двести сорок снарядов на наш сектор за восемь минут. Двое убитых, четверо раненых. Один пулемёт уничтожен.
— Огневые точки противника?
— Не видели. Стреляли с закрытых позиций. По нашим радиоперехватам — батарея третьей или четвёртой гвардейской артиллерийской дивизии, командует капитан, фамилия Джугашвили или Джакобашвили, кавказская какая-то.
Хартман поднял брови. Не показывая, что услышал.
— Что фамилия. Дальше?
— Дальше — стрельба прекратилась. Возможно, пристрелка, возможно — предупреждение. Я приказал убитых унести, раненых эвакуировать вглубь, посты сменить. Жду указаний.
— Указания прежние. До двух часов ночи держать. Если повторят стрельбу — отходить с позиций по запасным линиям, не теряя людей. Главное — мосты целы до сигнала.
— Понял.
Ленц козырнул и пошёл к выходу. Хартман окликнул:
— Ленц.
— Слушаю.
— Что у нас в подвале по продовольствию?
— Кофе суррогатный — два мешка. Хлеб — три булки. Сахар — нет. Шнапс… — Ленц сделал паузу. — Шнапс есть один.
— Один?
— Бутылка. Голландская, ячменная. Нашёл сапёр Шёфер в винном погребе бывшего ресторана «Аист» во время обхода. Принёс. Положил на склад. По правилам — алкоголь на службе запрещён.
Хартман посмотрел на Ленца. По правилам — запрещён. По уставу — конфискован. По армейской традиции — выпивается с командиром перед взрывом мостов, не раньше.
— Принесите бутылку.
— Господин оберст?
— Сюда. И два стакана.
Ленц помедлил. Потом козырнул.
— Будет сделано.
Через десять минут связной принёс на подносе бутылку и два конторских стакана из стекла — тех, что стояли в этом подвале с двадцатых годов на конторской стойке для воды. Поставил на стол. Вышел.
Хартман открыл бутылку, налил половину каждому стакану. Сел. Жидкость в стакане была светло-янтарная, ровная, с тем особым тяжёлым отблеском, который бывает только у настоящего ячменного шнапса, выдержанного больше пяти лет. Хартман понюхал — запах был чистый, без чёрного хлеба, без подмеса.