В двадцать четыре часа ровно — то есть в полночь со второго мая — Райсс посмотрел на часы. Хартман посмотрел тоже. Свои наручные часы у Хартмана были швейцарские, «Лонжин», подаренные ему отцом в двадцатом году к окончанию военного училища. Они шли до секунды точно, и Хартман знал, что они сейчас показывают то же время, что и часы Райсса — он сверил час назад.
В ноль часов пятнадцать минут второго мая Райсс сказал тихо:
— Господин оберст. Час сорок пять.
— Час сорок пять.
— Если кто-то из наших не успел…
— Не успел — пусть бежит. Колонна тыла прошла в шестнадцать. С тех пор у любого, кто оставался по эту сторону рукава, было десять часов, чтобы перейти. Если за десять часов не перешёл — он либо мёртв, либо предал. И в том, и в другом случае — взрыв его не касается.
— Понял.
Молчание.
В один час сорок минут второго мая Хартман сказал:
— Двадцать минут. Тяните, Райсс. Не отвлекайтесь.
— Не отвлекаюсь.
В один час пятьдесят пять Райсс положил обе руки на рубильники — главный и резервный. Готовясь.
В один час пятьдесят девять Хартман встал, надел фуражку, поправил перчатки. Гофман в машине наверху, во дворе аптеки, наверное, уже завёл двигатель: машина была настроена так, что Гофман заводил её за пять минут до отхода, чтобы не терять секунды.
В два часа ноль одну минуту Райсс повернул главный рубильник.
Сначала — тишина. Хартман сосчитал в уме: одна, две, три, четыре. На счёт «пять» — далеко, в трёхстах метрах, ударил первый взрыв. Глухой, тяжёлый, такой, какой бывает от шести связанных подрывных зарядов общим весом восемьдесят пять килограммов, заложенных под опорой моста ниже уровня воды. Через тридцать секунд — второй удар. Через минуту — третий.
Три моста через рукав Днепра обрушились в воду в течение полутора минут.
Хартман не пошёл смотреть. Гофман в машине наверху ждал. Они проехали по западной улице города — той, по которой ещё две недели назад ходили немецкие солдаты, а сейчас стояли пустые дома, — выехали на дорогу к Кривому Рогу, и через сорок минут были в точке сбора, в селе Дворецкое, в двадцати километрах от Никополя.
В Дворецком ждала колонна арьергарда: тридцать восемь машин — грузовики, штабные, две санитарные, — четыреста двенадцать человек: те, кого Хартман сохранил из трёх рот пехоты, роты сапёров, расчётов зениток, штаба, связи, водителей, ординарцев. С потерями за двое суток — двадцать один убитый, тридцать девять раненых (раненых вывезли с тыловой колонной ещё накануне). Из четырёхсот пятидесяти, с которыми Хартман принял арьергард двадцать четвёртого апреля, осталось четыреста двенадцать.
Это было приличное число для войны на её третьем году. Не отличное, но приличное.
«Хорьх» Хартмана встал в голове колонны. Гофман вышел на минуту — посмотреть на колонну, проверить, что всё на месте, — потом вернулся. Хартман сидел на переднем сиденье и смотрел в темноту через лобовое стекло.
В зеркале заднего вида — там, в двадцати километрах за ними, — Никополь, без мостов, без огней, без шума. Город, в котором Хартман был три раза в своей жизни. Первый раз — наступал. Второй раз — стоял. Третий раз — уходил. На улицах сейчас, наверное, были советские патрули. В подвале, где Хартман сидел в этот вечер, наверное, уже сидел кто-то другой — может быть, советский комендант, может быть, разведчик. Карта с пятью почерками была в кожаном планшете Хартмана, в машине, и советы её не получат.
Хартман подумал: четвёртый раз — где-нибудь у Кривого Рога. Не в самом городе — там, в окрестностях. На какой-нибудь позиции в степи, в овраге, у балки. И там тоже будет та же работа: держать, пока тыл уходит, потом отходить самому. Не наступление, не оборона, не уход — а та же бесконечная третья форма войны, которую немецкая армия вела с декабря сорок первого: упорядоченный отход.
«Каждый рубеж — полгода-год», — это говорил Гальдер. — «Каждый отход — потери, но не катастрофа, если делать правильно».
Хартман делал правильно. Это была единственная заслуга, которая у него оставалась в этой войне: он делал отход правильно. Без паники, без потерь сверх необходимого, без сожжённой техники, которую можно было увезти, и без увезённой техники, которую нужно было сжечь. Он считал, как считал Гальдер. Только Гальдер сидел в Мауэрвальде и считал на бумаге, а Хартман считал на земле, и каждое его число было либо живое тело, либо мёртвое.
Колонна тронулась в три часа ночи. Гофман переключил на третью передачу, потом на четвёртую. Машина пошла по дороге на запад, по щебёночному просёлку, который немецкая армия за двадцать месяцев оккупации укрепила, расширила, прибавила к нему мосты через мелкие речки. По этой дороге шли эшелоны с марганцевым оборудованием, и теперь по ней же уходили его люди.