— Вячеслав Михайлович, что у нас с Черчиллем?
Молотов привык к ночным звонкам, но не к вопросам без контекста. Переспрашивать, впрочем, не стал: если вопрос задан, контекст уже в голове у того, кто спрашивает.
— Черчилль молчит четвёртую неделю, товарищ Сталин. С четвёртого апреля, когда мы ответили на его ноту, ни одного обращения по дипломатическим каналам. Идена вызывали в парламент по вопросу о ракетах, он отвечал общими фразами, без конкретики. По данным нашего посольства в Лондоне, кабинет рассматривает два варианта: либо пакет требований к нам с элементами ультиматума, либо предметный торг.
— А торг — это радары.
— Совершенно верно. Они готовы передать нам комплектную бортовую радарную станцию в обмен на наше содействие по Пенемюнде. Бомбить будет их бомбардировочное командование, до тысячи «Ланкастеров» ночью. От нас хотят координаты: точное расположение испытательных стендов, складов, жилого городка. В Лондоне считают, что мы располагаем этими данными.
Волков не ответил сразу. Повертел в пальцах простой карандаш, привычка, появившаяся в сороковом и означавшая, что он считает.
Координаты дать можно. Разведка их имеет, после Хельсинки. Но если дать, Бек поймёт, что советская агентура знает Пенемюнде с точностью до здания. Начнёт искать утечку. Закроет каналы, которые сейчас работают. А каналы стоят дороже одного налёта.
— Координат не давайте. Скажите англичанам так: мы готовы обсуждать совместные действия по немецким военным объектам, но обсуждение начнётся после того, как мы получим комплектную радарную станцию с полной документацией. Не обещание передать, а саму станцию. На борту транспортного судна. В Мурманске. Когда станция стоит на причале, садимся за стол.
Молотов помолчал, обдумывая. Потом сказал осторожно:
— Они потребуют координаты первыми. Скажут, что станция — долгий процесс, а угроза ракетных ударов — немедленная.
— А вы ответьте, что координаты — вещь разовая: передал и забыл. Станция — это технология, которая работает годами. Мы разведку за обещание не продаём, мы её меняем на железо. Черчилль это поймёт, он торговец, а торговцы уважают тех, кто не отдаёт товар до оплаты.
— Поймёт. Но не сразу, — сказал Молотов. В его голосе не было сомнения, была констатация: англичане будут торговаться, это займёт время.
— Пусть. Время есть у нас. У них нет: V-2 по Лондону могут повториться в любой день, а мы в этом смысле не торопимся. Передайте через Майского, устно, без письменной фиксации.
— Через Майского. Устно. Сделаем.
— Теперь Финляндия.
— Маннергейм подписал рамочные принципы. Конкретные условия финны обсуждают по абзацу, каждый пункт вязнет в деталях. Коллонтай считает, что до подписания два-три месяца.
— Два, Вячеслав Михайлович. Не три. Через два месяца мне нужны пятнадцать дивизий с Карельского перешейка на южном направлении. Давите на финнов. Аккуратно, без хамства, но давите. Маннергейм — старый солдат, он всё понял ещё в октябре. Если забыл, напомните, что аргумент можно повторить.
— Сделаем, товарищ Сталин.
— Хорошо. Спокойной ночи, Вячеслав Михайлович.
— Спокойной ночи, товарищ Сталин.
Трубка легла на рычаг.
Из правого ящика стола Волков достал второй доклад — тонкий, один лист, конверт без грифа, пометка «лично».
«Товарищу Сталину. Объект № 11. По состоянию на 30 апреля 1943 г. графитовая кладка реактора собрана полностью. Загрузка оксида урана завершена 27 апреля (146,7 тонн оксида, 49 240 урановых блоков). Нейтронный поток измерен при частичном погружении регулирующих стержней — значение на 12 % ниже расчётного критического. По расчёту группы Зельдовича, при полном извлечении стержней реакция станет самоподдерживающейся. Прошу разрешения на запуск критической сборки не позднее 15 мая 1943 г. И. Курчатов.»
Красный карандаш лёг на поля: «Разрешаю. Доложить лично. И. Ст.» Три слова и две буквы подписи. За ними два года работы, сто пятьдесят тонн конголезского оксида урана, вывезенного в сороковом, и сто девяносто восемь фамилий, каждую из которых он подписал год назад. Физики, снятые с фронта, из лабораторий, из эвакуации. Тамм, Зельдович, Харитон стали бы великими и без его подписи. Другие погибли бы в окопе, если бы подпись не вытащила. У каждой подписи две стороны: один спасён, другой стоит на его месте. Та, вторая сторона, тоже на совести.
Курчатовский листок ушёл в конверт, конверт — в левый ящик, на ключ. В этом ящике лежали вещи, которых не должен был видеть никто: курчатовские доклады, два письма от Юли, рисунок внучки — кошка, чёрно-белая, с солнцем в правом верхнем углу, лучи разной длины, подпись «галя» красным карандашом. И шифровальный блокнот Шапошникова, который Мария Александровна отдала вместе с карандашом и который Волков хранил не для дела, а потому что выбросить значило отпустить. Ключ ушёл в карман кителя.