За окном стояла кунцевская ночь. Берёзы белели стволами в темноте. Май, зелень, тишина. Дача стояла в лесу, а лес ничего не знал ни о сводках, ни о марганце, ни о Кривом Роге. Где-то во дворе, Волков знал, хотя не видел, стояла скамейка кремлёвского дворника Гриши Носова, переведённого Власиком на дачу прошлой осенью. Носов подметал двор, чистил дорожки, убирал листья, не по приказу, а потому что это его работа, и он делал её каждый день, и без таких, как Носов, не работает ничего. Ни Кремль. Ни страна. Ни эта война.
От окна Волков прошёл к дивану. Сел. Стянул сапоги пяткой об пятку, как в казарме. Лёг.
Никополь отработал, марганцевый счётчик пошёл, пять месяцев. Пятнадцатого Курчатов, надо лететь самому. Черчилль подождёт: радар приедет в Мурманск или не приедет, дёргать не надо. Кривой Рог в середине июня, Василевский доложит к десятому. И сорок седьмой полк, двенадцатый дивизион, расход двести сорок, потерь нет.
Через шесть недель этот полк пойдёт в бой. И Волков не отведёт сына. Мог, кто бы запретил? Он хотел, каждой клеткой этого чужого тела, которое за семь лет стало своим. Но вождь, спасающий своего и посылающий чужих, — уже не вождь. Сержант из Ростова это понял в двадцать три года, когда ротный увидел, как комбат грузит племянника в тыловой «Урал», и сплюнул, и сказал: «Ну вот и всё про нашего комбата.» Больше ничего не сказал. Больше ничего и не требовалось.
Далеко, в Кунцевском лесу, пела ночная птица, одна, негромкая, с короткой повторяющейся фразой. Волков не знал, какая. В Ростове он птиц не различал. Тело, в котором он жил, тем более.
На столе, под зелёной лампой, лежала сводка с двумя подчёркнутыми строками — «48 километров» и «12-й гаубичный дивизион» — и красная пометка на полях курчатовского листка. Лампу он не выключил. Власик выключит, он всегда заходил проверить в час ночи, и всегда выключал, и Волков об этом знал, и Власик знал, что Волков знает, и ни один из них ни разу об этом не сказал.
Сержант спал.
Глава 26
Дефицит
Третьего мая, в половине девятого вечера, рейхсканцлер Людвиг Бек сидел в своём кабинете на Вильгельмштрассе и ждал Шахта.
Кабинет был тот же, в котором до декабря сорок первого сидел человек, чьё имя Бек старался не произносить. После переворота Бек приказал вынести всё: ковёр, портьеры, письменный стол с инкрустацией, кресла, даже настольную лампу с орлом. Вместо этого поставили простой дубовый стол из штабного резерва, два стула для посетителей и армейскую вешалку у двери. Секретарь Бека, Нойманн, предложил повесить на стену картину. Бек выбрал гравюру восемнадцатого века с видом Рейнской долины, купленную им ещё до войны на аукционе в Висбадене, и больше ничего менять не стал. Кабинет рейхсканцлера выглядел как кабинет начальника гарнизона средней руки, и Бека это устраивало.
На столе лежали три папки. Первая, серая, с грифом «Совершенно секретно. Только для рейхсканцлера», содержала утреннюю сводку Генерального штаба: Никополь оставлен по плану, арьергард отошёл на промежуточный рубеж у Кривого Рога, потери в пределах расчётных. Бек прочёл её дважды, подчеркнул строку «шахтное оборудование эвакуировано полностью» и написал на полях: «Гальдеру — подтвердить». Шахтное оборудование было единственным утешением в этой сводке. Город потерян, руда потеряна, но машины, которые эту руду добывали, едут сейчас в товарных вагонах на запад, и если удастся найти для них новое место — в Болгарии, в Румынии, — добыча не прекратится совсем. Уменьшится, но не прекратится.
Вторая папка — телеграммы из Кента. Штудент докладывал сухо, как всегда: плацдарм стабилен, снабжение обеспечено, но потери на переправе через пролив растут. Королевские ВВС перешли к тактике ночных ударов по транспортам в проливе, и за последнюю неделю потоплены два судна из семи. Двадцать восемь процентов. При такой динамике к июлю снабжение плацдарма станет вопросом не логистики, а арифметики: тоннаж потерь превысит тоннаж доставки.
Третья папка была пуста — Бек приготовил её для Шахта.
Шахт опаздывал на двенадцать минут. Бек посмотрел на часы, потом на окно. Вильгельмштрассе в мае выглядела почти мирно: деревья зеленели, по тротуару шли люди, где-то на Унтер-ден-Линден играл уличный оркестр. Берлин не бомбили с ноября. Русская дальняя авиация доставала до столицы, но налёты обходились дорого — потери на зенитках и истребителях съедали по трети группы за вылет, а бомбы с восьми тысяч метров ложились в молоко. После трёх попыток русские прекратили. Английская авиация была занята проливом — бомбила транспорты Штудента, а не Берлин. Город жил так, будто война шла где-то далеко, за горизонтом, и касалась только тех, кто уехал. Бек знал, что это не так. В двадцать сорок один Нойманн открыл дверь и впустил Шахта.