— Может быть утрачен, — повторил Бек. — Или будет утрачен?
Пауза. Потом он сказал с той прямотой, за которую Бек его ценил и которая погубила его карьеру при прежнем режиме:
— Будет. Если мы снимем три дивизии и не вернём их до октября, Кент мы потеряем. Не сразу — к зиме. Но потеряем.
В кабинете стало тихо. Шахт сидел неподвижно, сложив руки на портфеле. Гальдер смотрел на карту.
Он вернулся к столу, сел, посмотрел на обоих.
— Значит, выбор такой. Первый вариант: снять три дивизии с Кента, удержать Кривой Рог пять месяцев, выиграть время для Румынии и трофейных складов. Ценой — потеря плацдарма в Англии к зиме. Второй вариант: оставить Кент как есть, потерять Кривой Рог через восемь недель. Сохранить плацдарм, но через пять месяцев лишиться марганца, а через семь — бронетанковых войск в их нынешнем качестве.
— Есть и третий, — сказал Шахт.
Оба повернулись к нему.
— Дипломатический. Выйти на Швецию. У них есть месторождения марганца в Лапландии. Объёмы невелики, но при государственных гарантиях закупки шведы могут расширить добычу. Маршрут короткий, через Балтику, и нейтральный флаг шведов пока работает.
Гальдер покачал головой:
— Шведский марганец — это тысяча тонн в месяц через полгода. Полгода у нас нет.
— Я понимаю, — сказал Шахт. — Но тысяча тонн в месяц через полгода лучше, чем ноль через полгода. Я не предлагаю это как решение. Я предлагаю это как дополнение к любому из двух военных вариантов.
Он кивнул. Потом сказал то, чего Гальдер и Шахт ожидали, но каждый по-своему:
— Мне нужна ночь.
Папка закрылась, портфель щёлкнул замком. Оба встали. У двери Бек окликнул Гальдера:
— Одно. Вы сказали, что русские ударят по Кривому Рогу в середине июня. Откуда уверенность?
— Не уверенность. Расчёт. Русские расходуют снаряды экономно, но Никопольская операция опустошила их полковые склады на треть. Для восполнения нужен месяц. Танковые корпуса с Урала идут по железной дороге, две-три недели. Доукомплектование пехоты — две недели. Всё сходится к середине июня.
— А если раньше?
— Раньше — маловероятно. Сталин не торопится. Он методичен. Каждая его операция за последний год спланирована с запасом: по снарядам, по людям, по времени. Он не ударит, пока не будет уверен. В этом его сила и его уязвимость: пока он готовится, у нас есть окно.
— Насколько широкое?
— Три недели. Если решение о переброске дивизий из Кента будет принято в ближайшие четыре-пять дней, они успеют занять позиции у Кривого Рога до русского удара. Если позже — не успеют.
Взгляд прошёл от Гальдера к Шахту.
— Спасибо. Жду вас обоих завтра в девять утра. К девяти я приму решение.
Гальдер и Шахт вышли. Бек остался один. Кабинет был тихий, как бывает тихо в большом здании ночью, когда секретари ушли и остался только часовой в коридоре. Настольная лампа освещала стол, три папки и гравюру на стене: Рейнская долина, виноградники, речная излучина. Мирный пейзаж мирного века.
Бек сел, положил руки на стол и посмотрел на папки. Серая — Никополь, потерянный по плану. Зелёная — Кент, удерживаемый на пределе. Пустая — цифры Шахта, которые только что легли на стол и сделали его тяжелее любых других бумаг в этом кабинете.
Два варианта. Оба проигрышные. Разница только в том, что именно проиграть и когда. Снять дивизии с Кента — значит через полгода отдать Англию, и с ней последний рычаг давления на Запад. Оставить Кент как есть — значит через полгода получить танки с бронёй из мягкого железа и солдат, которые будут гореть в этих танках, зная, что бронёй их не защитили.
Гальдер сказал: «Три недели. Если решение будет принято в ближайшие четыре-пять дней, дивизии успеют.» Четыре-пять дней. Но Бек попросил ночь. Одну ночь, чтобы не принять решение в усталости и не жалеть о нём потом. Шапошников, русский начальник штаба, кажется, говорил что-то подобное — Бек читал его книгу «Мозг армии» ещё до войны, в тридцатых, и запомнил одну мысль: решение, принятое вечером, утром выглядит иначе. Утром — яснее.
Лампа погасла. Он встал, вышел из кабинета. В коридоре часовой вытянулся; Бек прошёл мимо, не глядя. Спустился по лестнице, сел в машину. Шофёр, не спрашивая, повёз на Далем, домой.
В машине было тихо. За окном шёл Берлин, ещё не затемнённый, с фонарями и редкими прохожими, не знающий, что его рейхсканцлер едет домой с тремя папками и что завтра к девяти утра ему предстоит выбрать, какую из двух рук отрубить.
Глава 27
Пятнадцатое мая