Он открыл глаза. За окном темнело. Скоро Москва, Чкаловский, машина до Кунцево. Завтра доклад Василевского по Кривому Рогу. Послезавтра, может быть, ответ от Черчилля через Майского. Война не останавливалась на один день ради того, что случилось в подвале на Урале — ей нужны были дивизии, снаряды, марганец, и всё это было важнее стрелки на приборе, потому что война — это сегодня, а стрелка — это послезавтра. Но послезавтра наступит.
Самолёт снижался. В окне показались огни — тусклые, зачехлённые светомаскировкой, но живые. Он застегнул китель, надел фуражку. За переборкой зашевелился Власик.
Через двадцать минут «эмка» везла его по ночному шоссе. Никто не говорил. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, и деревья уходили назад, одно за другим, как дни. Дача была близко. Волков думал о стрелке, которая ползла вверх сама, и о городе, который когда-нибудь сгорит за одну секунду, и о том, что он сделал всё возможное, чтобы этот город не был русским.
На столе в Кунцево лежала свежая сводка. Он прочёл первую строку, ещё стоя: «По данным агентурной разведки ГРУ, зафиксировано начало переброски моторизованных дивизий противника из района Дувра в восточном направлении через Кале». Бек решил. Кент ослабнет, Кривой Рог получит подкрепление, и задача стала труднее.
Глава 28
Лаврентий
В шесть утра Сталин встал, оделся, спустился вниз. Спал четыре часа, плохо. Кунцево было серое от утреннего тумана, сирень у крыльца только начинала набирать бутон. Поскрёбышев был уже на месте — Поскрёбышев всегда был уже на месте, и Сталин много раз думал, что человеку, который никогда не опаздывает, нужно платить отдельно, потому что он стоит дороже своего жалованья.
— Доброе утро, товарищ Сталин. Сводка сверху. Василевский просит к одиннадцати по Кривому Рогу. Молотов будет в полдень со шведским вопросом. Жуков прислал телеграмму, заверена и пронумерована, без срочности.
— Лаврентий.
— Берия?
— Берия. Одного, без сопровождения. К десяти.
Поскрёбышев записал в книгу, не глядя на бумагу. У него был такой почерк, что записывать можно было не глядя, и всё равно потом всё прочитывалось.
— Что ещё, товарищ Сталин?
— Завтрак сюда. Чай крепкий. И Власика на час отпусти, пусть поспит.
Поскрёбышев чуть приподнял бровь — Власика отпускали редко, — но не переспросил. Кивнул и вышел.
Сталин сел за стол, открыл сводку. На Брянском фронте передвижек не было. Никополь держался. По северо-западу противник скрытно подтягивал резервы — ночные эшелоны, разгрузка вдали от станций; так делалось перед операцией, и фронт уже два дня просил усиления авиаразведки. На Алеутах американцы дожимали японский гарнизон у Атту: бои в горах, плохая погода, продвижения медленные — для Дальнего Востока это значило, что Япония ещё месяц будет смотреть на восток, а не на север. В Англии — тишина третьи сутки, что само по себе значило больше, чем любая шифрограмма. Бумага лежала на столе, серая, важная, и в ней не было ни одного слова про вчерашний подвал.
Это было правильно. Никто из читателей утренней сводки не должен был сегодня знать про вчерашний подвал, и никогда — про сегодняшний разговор.
К десяти подъехала машина. Власик, который всё-таки не пошёл спать — Власик не умел спать, когда ему отдавали такой приказ, — открыл Берии дверь. Берия вошёл: тёмный костюм, белая рубашка, галстук узлом, пенсне на переносице, тонкая кожаная папка под мышкой. На лице — ни следа того, что и он сегодня спал четыре часа.
— Доброе утро, Иосиф Виссарионович. Поздравляю.
— Садитесь, Лаврентий.
Берия сел напротив. Папку положил на колено, не открывая. Смотрел спокойно, без любопытства, тем смягчённым взглядом, каким смотрят, когда пришли слушать.
— Двое суток карантина на объекте — это техника. Завенягин обеспечит. Я хочу говорить о другом.
— Слушаю.
Сталин отодвинул сводку в сторону, освобождая стол. Положил перед собой левую ладонь, накрыл её правой.
— Сто девяносто восемь человек, Лаврентий. Список вы знаете. Часть составляли вместе со мной год назад, часть добавили вы потом, по своему. С сегодняшнего утра ни один из этих ста девяноста восьми не должен пропасть. Никаких. Ни уехать на похороны тётки в Тулу — после похорон не вернётся. Ни сесть не в тот поезд. Ни напиться до того, чтобы рассказать соседу по купе, на каком объекте работает.