Бледные руки вынырнули из складок плаща и откинули капюшон. Она тряхнула головой, разметав белые, белее чем лунный свет или мертвая плоть Ллойда Слейта волосы.
На мгновение мне изменил голос. Край каменной столешницы чуть ударил меня под колени, и я неловко плюхнулся на него задницей. Мэб не спеша, делая паузы между шагами, продолжала приближаться ко мне. Плащ медленно скользнул с плеч, ниже, ниже…
— В-вы, э… — пробормотал я, отводя взгляд. — Вам, д-должно быть, холодно?
Негромкий смешок сорвался с ее губ цвета мороженой ежевики. Голос гневающейся Мэб мог причинять физический ущерб здоровью. Голос Мэб, полный сыплющего искрами желания… в общем, он производил совсем другой эффект.
И холод почему-то сразу стал беспокоить меня меньше многого другого.
Ее губы слились с моими, и я бросил даже попытки заговорить. Какая уж там церемония — это был ритуал, древний как жизнь, как земля и небо.
Что произошло после поцелуя, я помню плохо.
Помню, как сияло надо мной ее тело, холодное, мягкое, безукоризненно женственное. Впрочем, у меня не хватает слов, чтобы его описать. Нечеловеческая красота. Эльфийское изящество. Животная чувственность. И когда ее тело оказалось поверх моего, наше дыхание смешалось — ледяная чистота и смертное несовершенство. Я ощущал ритм ее тела, ее дыхания, ее сердца. Я чувствовал, как холодный камень подо мной, древний холм под камнем, вся земля долины вокруг нас пульсируют в ритм с Мэб. По небу неслись облака, и по мере того, как она убыстряла темп, она разгоралась все ярче, пока до меня не дошло, что все призрачное свечение вокруг нас — не что иное как бледное, приглушенное отображение красоты Мэб, скрытое за завесой, дабы не повредить не готовое к такому смертное сознание.
Впрочем, по мере того, как учащалось ее дыхание, пала и эта завеса. И эта ничем не прикрытая, чистая красота обжигала меня.
То, что мы делали, не было сексом, чем бы это ни казалось со стороны. Ну нельзя же заниматься сексом с грозой, или землетрясением, или свирепым зимним бураном. Нельзя заниматься сексом с горой, или скованным льдом озером, или ледяным ветром.
На несколько секунд я увидел всю ширину и глубину силы Мэб, и на совсем короткое мгновение — слабый намек, неяркий отсвет ее помыслов. Когда наши сплетенные тела, отчаянно колотясь, приближались к кульминации, я закричал. А может, кричал уже давно.
А потом к моему крику прибавился и крик Мэб, и наши голоса слились. Ногти ее впились в мою грудь, словно сосульки вонзились мне под кожу. Я увидел, как она выгнулась от наслаждения, и тогда ее зеленые кошачьи глаза отворились широко-широко, а рот приоткрылся, и она прошипела:
— МОЙ!
От этой простой истины тело мое завибрировало, как туго натянутая гитарная струна, и я содрогнулся от какого-то свирепого, всесокрушающего оргазма.
Руки Мэб скользнули вдоль моих ребер, и переломы, про которые я успел забыть, снова обожгли меня огнем. Ледяные руки стиснули меня, и рот ее снова открылся.
— МОЙ!
И снова тело мое свело свирепой судорогой, а каждый мускул словно пытался сорваться с костей.
Мэб восторженно зашипела, и руки ее скользнули вниз, вокруг моей талии, к той точке, где, судя по всему был сломан позвоночник. Я понял, что ору во всю глотку и бьюсь, утратив остаток контроля над своим телом.
Взгляд кошачьих глаз Мэб встретился с моим, и снова жуткий, сладкий холод разбежался от кончиков ее пальцев. Голос ее сделался вдруг бархатным, нежным.
— Мой…
— Еще раз! — взвизгнул смутно знакомый голос.
Что-то холодное, металлическое прижалось к моей груди.
— Разряд! — выкрикнул голос.
В грудь мне ударила молния — ослепительная лента серебряной энергии, от которой тело мое выгнулось дугой. Я взвизгнул. Прежде, чем бедра мои опустились обратно, я выкрикнул:
— Hexus! — стравливая эту энергию в воздух.
Кто-то вскрикнул, кто-то другой выругался, вокруг меня все сыпало искрами — включая лампочку, перегоревшую от перегруза и разлетевшуюся в пыль.
На несколько секунд в комнате воцарились темнота и тишина.
— Мы его потеряли? — спросил голос пожилого мужчины. Фортхилла.
— О Боже, — отозвалась дрожащим голосом Молли. — Г-гарри?
— Я в норме, — произнес я. Горло саднило. — Кой черт вы со мной делаете?
— У вас сердце останавливалось, — ответил третий, знакомый голос.
Я ощупал грудь и не обнаружил ничего ни там, ни на шее. Пальцы продолжали шарить дальше. Цепочка с пентаграммой и наспех приклеенным к ней рубином обнаружилась на полу рядом с кроватью. Я сжал цепочку пальцами, накачал в нее немного воли, и комната осветилась неярким голубым сиянием.