Оба могли бы, конечно, подумать. Всякий раз, когда чародей заглядывает кому-либо в глаза, он рискует провалиться глубже, в самую душу того, с кем имеет дело. Вы получаете доступ к самой что ни на есть истинной натуре этого человека. Это можно было бы назвать вуайеризмом, когда бы тот человек не мог заглянуть точно так же в вашу душу.
Я всего второй раз в жизни видел, как это проделывает кто-то еще. Один краткий миг они пристально смотрели друг на друга. Потом глаза у Молли вдруг расширились, как у перепуганной оленихи, и она резко вздохнула. Теперь она смотрела на него, чуть повернув в сторону подбородок — словно безуспешно пыталась отвести взгляд.
Томас сделался неестественно неподвижен, и хотя глаза его также расширились, он напоминал мне скорее пригнувшегося перед прыжком кота.
Молли чуть откинулась назад, и с губ ее сорвался негромкий стон. Глаза ее наполнились слезами.
— Господи, — произнесла она. — Господи. Нет. Нет, как вы прекрасны. Господи, вам ведь так больно, вам столького не хватает. Дайте я вам помогу… — Она схватила его за руку.
Томас не шелохнулся от ее прикосновения. Ни единый мускул не дрогнул. Глаза его очень медленно закрылись.
— Мисс Карпентер, — прошептал он. — Не трогайте меня. Пожалуйста.
Рука Томаса дернулась быстрее, чем мог уследить глаз. Он перехватил ее запястье своими бледными пальцами, и она негромко охнула. Он открыл глаза, пристально посмотрел на нее, и Молли задышала чаще. Соски ее отвердели и рельефно проступили сквозь тонкую футболку, рот приоткрылся с едва слышным стоном.
Кажется, я пытался что-то сказать в знак протеста. Ни тот, ни другая этого не услышали.
Он придвинулся к ней вплотную — движение вышло одновременно кошачьим и змеиным. Молли затрясло. Она облизнула губы и подалась навстречу ему. Губы их встретились, тело ее дрогнуло, напряглось и застыло. С губ сорвался еще один едва слышный вздох, глаза ее закатились, и Томас вдруг крепко прижался к ней. Молли начала ритмично поводить бедрами. Ее руки поползли вверх и принялись теребить его шелковую рубаху, нашаривая пуговицы, гладя обнаженную грудь…
Мыш врезался в Томаса пушечным ядром.
Столкновение оторвало моего брата от моей ученицы и швырнуло на кирпичный выступ камина. Томас вскрикнул от неожиданности, боли и ярости, но прежде, чем он успел опомниться, зубы Мыша сомкнулись у него на горле.
Пес сомкнул челюсти не до конца — но кончики его клыков погрузились-таки в плоть, и он с рычанием продолжал удерживать Томаса на месте. Рука моего брата осторожно шевельнулась в направлении стальной кочерги, что висит у меня рядом с камином. Мыш заметил это и предостерегающе встряхнул Томаса, отчего зубы погрузились еще глубже. Брат не убрал руки от кочерги, и пес напрягся.
Я усилием воли встряхнулся, приходя в себя.
— Томас, — окликнул я слабым голосом.
Он застыл. Мыш навострил ухо.
— Томас, — прохрипел я. — Не смей. Он защищает девочку.
Томас издал полный боли задыхающийся звук, поморщился и с видимым усилием расслабился, покоряясь. Напряжение медленно покидало его тело, и он поднял обе руки ладонями вверх, чуть задрав подбородок.
— Все, — прохрипел он. — Все. Я в норме.
— Покажи мне глаза, — потребовал я.
Он повиновался. Они снова сделались светло-серыми, только в уголках их мерцали еще серебристые искры голода.
— Мыш, — выдохнул я.
Мыш осторожно разжал зубы, отпустив Томасову шею, отступил на пару шагов и сел, настороженно опустив морду. Взгляд его оставался прикован к Томасу. Зрелище сидящей неподвижно как изваяние собаки показалось мне неестественным, даже зловещим.
— Мне нельзя здесь больше, — произнес Томас. Укусы на его шее припухли и почернели, словно пес кусал его раскаленными докрасна зубами. — Нельзя, пока она такая вот. — Он зажмурился. — Прости. Я не хотел.
Я покосился на Молли — та съежилась калачиком и дрожала, продолжая дышать часто-часто.
— Убирайся, — сказал я.
— Как ты…
— Томас, — перебил я его, и голос мой вдруг окреп от злости. — Ты же мог искалечить Молли. Ты ее вообще мог убить. Мой единственный защитник сидит здесь и пасет тебя вместо того, чтобы дежурить на входе. Убирайся. В таком виде от тебя все равно никакого толку.
Мыш еще раз предостерегающе рыкнул.
— Извини, — повторил Томас. — Извини.
Он обогнул Мыша и вышел, ступая почти беззвучно.
Я посидел с минуту. Мне было больно — практически во всех смыслах этого слова. Все тело неприятно кололо, словно оно затекло во сне, и кровообращение только-только начинало восстанавливаться. Это все огонь Души. Должно быть, я немного перестарался. Страх и адреналин еще некоторое время держали меня на ногах, но теперь действие их иссякло.