Облокотившись о коновязь, стоял Хонька. Он нашел новые уши и теперь вываливал последние новости на раба, который, сидя на корточках, уминал кашу, черпая ее сложенными ковшиком пальцами. Рядом с ним на земле стояла глиняная кружка с молоком. У Арины болезненно сжалось сердце.
— Хонька, паразит! Что же ты не дал человеку ложку? — воскликнула она, легко сбегая по ступеням веранды.
Хонька недоуменно вылупил глаза.
— Какому человеку?
— Да вот этому! — девушка обличительно ткнула пальцем в испуганно вскочившего мальчишку-раба.
— Вот еще, на всяких рабов посуду марать.
— Хонька!
Видно что-то в ее лице изменилось, потому что парень моментально скрылся в корчме и через минуту появился с обгрызенной деревянной ложкой, к которой прилипли несколько коричневых зерен. Арина с негодованием узнала в ней ложку, которой Ташка обычно размешивала тюрю — густую зерновую смесь, ежедневно запариваемую для прожорливых тетерей. Хонька сунул ложку в руки смущенного таким вниманием раба и опять подпер столб. Арина только скривилась, но промолчала, поняв, что большего добиться все рано невозможно.
— Благодарю, яресса, — мальчишка-раб низко поклонился, вызвав этим у женщины очередной прилив жалости.
— Ты кушай, кушай, — пробормотала она, рассматривая пацаненка.
Худенький, угловатый, с тонкими запястьями и торчащими из-под штанов худыми лодыжками, он больше походил на девочку-подростка лет тринадцати, чем на парня. Немного вытянутые к вискам большие светло-карие глаза с красноватым отливом, темные длинные загнутые вверх ресницы, тонкий изящный носик, маленький аккуратный рот. На глаза спадает копна серых волос, которые так и хотелось собрать в хвост и перетянуть красной лентой. Почему-то Арине казалось, что под густыми волосами скрываются остроконечные ушки. Одет мальчишка был в залатанную, застиранную одежду, явно с чужого плеча. Сразу бросалась в глаза неуместная на фоне нищего одеяния витая гривна, сплетенная из двух расплющенных проволок, покрытых символами, которая обвивала шею подростка. Арина сразу узнала свое любимое серебро. Одна нить светлая, вторая черненная.
— Как тебя звать, малыш? — спросила она, когда мальчишка тщательно облизав ложку, выпил молоко и аккуратно сложил посуду стопочкой.
— Кейко, яресса.
— А сколько тебе лет?
— Не знаю, яресса. Меня нашли в день Многоликого восемь лет назад. В то время я еще плохо ходил. Возможно, мне уже был год или чуть больше.
Арина прикинула, по земным меркам Кейко сейчас лет двенадцать-тринадцать.
— А как ты попал к этому… — она мотнула головой в сторону корчмы.
— Милорд Артуари выкупил мой долг у старосты деревни Глушки, яресса.
— Он тебя обижает? — Арина и сама понимала, что вопрос прозвучал совершенно уж по-детски, но он непроизвольно слетел с ее губ, прежде чем она задумалась о его смысле.
— Нет, яресса. Милорд Артуари хороший хозяин, — Кейко запнулся, — Справедливый. А его брат, милорд Сотеки, так вообще веселый и добрый, он даже…
Тут Кейко побледнел, уставившись расширенными от ужаса глазами куда-то за спину Арины. Девушка быстро обернулась. На крыльце, с небрежной ленцой постукивая нагайкой по голенищу мягкого замшевого ботфорта, стоял пресловутый милорд Артуари и с нескрываемым недовольством смотрел на Кейко.
— Обсуждаешь хозяев? Ты ведь помнишь, какое наказание я тебе за это обещал? — прошипел он, медленно спускаясь с крыльца.
Арина перевела взгляд на Кейко и увидела, как у того подкосились ноги и он упал на колени, уронив в пыль грязную посуду. Хоньку словно ветром сдуло.
— Милорд, я не обсуж…
— Молчать!
И тут Арина не выдержала. Да плевать, что он какая-то там шишка, благородный человек, или даже не человек вовсе! Но так обращаться с ребенком! Как тогда, в лесу, в груди разгоралась ненависть, злость и неистовая ярость. Словно берсеркер, она выступила вперед, прикрывая собой Кейко и уперев руки в бока, выдала замысловатую, пятиэтажную конструкцию на великом и могучем, которую потом так и не смогла вспомнить. Надо сказать, что сия, несомненно, замечательная тирада произвела на Артуари огромное впечатление. Он, по-видимому, никогда не слышал от леди таких слов. А то, что слова эти в приличном обществе повторять нельзя, рабовладелец не сомневался. А Арина распалялась все больше, сыпля знакомыми со времен социалистического детства лозунгами.