Степан очнулся оттого, что кто-то сильно хлестал его по щекам. Сиртя. Она била его, заставляя подняться ради того, чтобы идти вновь. Он пошел. Словно телок на привязи, которого ведут на заклание.
Упала Женя и больше не вставала. Поднять Женю, нести. Приоткрыть повязку и выплюнуть густую жвачку, в которую превратилась его слюна. Темнота, темнота кругом. Чьи-то руки помогают ему нести Женю. Или не Женю? Или часть ее, потому что ноша теперь почти невесома. Холодно. Почему так холодно? Или он уже на том свете? Шершавая стена. Уткнуться лбом о шершавую стену и стоять, чувствуя как по голове стекает влага.
Кто-то промыл ему глаза и снова ударил по щеке. Степан покорно открыл их и только теперь осознал, что не слышит завываний ветра. Комната. Нет, не комната. Каменный мешок, посреди которого горит костер. Узкие ответвления коридоров на две стороны. Штольня? Над ним стоит Улуша и протягивает флягу. Степан, оказывается, лежит. Он принял из рук девушки флягу, жадно приложился к горлышку и долго пил, чувствуя, как к нему по крупицам возвращается жизнь. Нашел в себе силы оглядеться вокруг. Да, они несомненно находились в шахте. То, что он изначально принял за камень — не что иное, как соль серовато-бурого оттенка. Соляная шахта. Заброшенная, надо полагать. Половина подпорок сгнила и держится на одном лишь честном слове. Стены, потолок, пол — соль. Все соль. Комната выдолблена в сплошной соляной глыбе неизвестно когда и неизвестно кем.
Он бросил взгляд на ее середину. Там, у костра, вповалку лежали тела его товарищей. Живы ли? Степан вскочил и бросился к ним. Женя, Дима Бавин, Радченко. А где Ряднов? А нет Ряднова. Точнее есть то, что от него осталось. Сиротливо лежит у стенки тело, наполовину обглоданное острыми зубами какой-то твари. Живот распорот, часть кишок вывалилась из него прямиком на пол. Одна нога выше колена отсутствует, другая съедена едва ли не дочиста. Обглоданный костяк с редкими остатками сухожилий. Грудная клетка проломлена ударом чьей-то могучей лапы.
— Кто? — спросил Степан и сам не узнал своего голоса.
— Буревей, — серьезно ответила Улуша и показала в лицах, как все было. Понятные Степану слова, чтобы описать подобное, в ее словаре пока что отсутствовали.
Сиртя показала, как шла их группа перед бурей, а за ними уже крался зверь, терпеливо выжидая, когда же они потеряют бдительность, застигнутые врасплох сумасшедшими порывами ветра. Как они шли цепочкой, связанные веревкой в единое целое, как совершенно выбились из сил, не видели и не слышали ничего вокруг, а зверь в это время уже начинал свою трапезу, заживо пожирая того, кто шел последним. Показала Улуша, как громко кричал Алексей, моля друзей о помощи, а буря уносила его слова туда, где их никто и никогда не мог услышать.
— Этого не может быть! Просто не может быть! — как заведенные твердили его трясущиеся губы, но разум понимал с убийственной и четкой ясностью: все то, о чем поведала ему сейчас эта светловолосая девушка с глазами замученной рыси, есть абсолютная правда. — Прекрати! Хватит! — Степан плакал, как малый ребенок. Плакал громко, навзрыд. Его слезы стекали с подбородка и тотчас же впитывались в алчную до дармовой влаги соль.
Улуша молча застыла, не в силах поверить в то, что видели сейчас ее глаза. Демон плакал. Плакал так, как плачут над человеком, который тебе дороже собственной жизни. Плакала его душа. Ее всегда интересовал вопрос: есть ли у демонов душа, и вот сейчас она убедилась воочию что да, действительно, есть. По крайней мере у этого точно. И хотя Сероглазый не являлся повелителем всех демонов, как она себе совсем недавно навоображала, но это было даже к лучшему. Простой старший демон. С израненной, как и у нее, Улуши, душой. Она обнимала его за вздрагивающие плечи, гладила по волосам, шептала слова утешения и тотчас же находила новые. Статуэтка на ее груди засветилась ярче яркого — это Володарь Животворящий явился и сейчас скорбел вместе с ними.
— Что с остальными? — Степан с трудом заставил себя отвести глаза от груды растерзанной плоти, которая совсем недавно была Алексеем Рядновым.
Улуша улеглась на пол, закрыла глаза и засопела, старательно изображая спящую.
— Спят.
— Спят, — повторила она за ним новое для себя слово, поднялась и извлекла из котомки пучок засушенной травы. Предложила ее Степану, но тот наотрез отказался. Тогда она пожевала его сама, затем смочила водой тряпку, перевернула на спину Женю и принялась протирать ей лицо от пыли, время от времени поплевывая на тряпку зеленой кашицей. Вскоре такая же участь постигла и Дмитрия с Юрием. Никто из них даже не шелохнулся. Лишь Радченко застонал и что-то пробормотал во сне.