— Нет, — сказала я, — это исключено. Мое прошлое мертво. Я не знаю даже, где находится Кукушкина крепость. И даже если бы знала, это ничего не изменило бы. Мое предназначение — Граница.
Госпожа Лайса прошлась по комнате, энергично переступая с пятки на носок. Тонкие пальцы ее руки бессознательно, по-видимому, сжимались в кулак и разжимались. Наконец, она остановилась у стеллажей, протянула руку, провела пальцем по корешкам книг и резко обернулась ко мне.
— Вы уверены? — сказала она, подходя ко мне и останавливаясь прямо передо мной, — Лорель Дарринг когда-то думала, что ее предназначение — лечить людей. Она собиралась уехать из Серой крепости, она могла себе это позволить, ведь у нее были младшие сестры. Но пришла война, и она поняла, что ее предназначение совсем в другом.
"О, боги!" — подумала я, глядя в ее утратившее уже всякую невозмутимость лицо.
— Я не Лорель Дарринг.
— Вы очень на нее похожи. И мне смешно — смешно, слышите?! — воскликнула она, — слышать, как женщина, которая выглядит, как родная сестра Лорель, говорит, что ее предназначение — не Кукушкина крепость. То, что вы — из Даррингов, увидит даже слепой!
О, да! Это было выражение мыслей Севера. В каждом селении, которое мы проехали на пути сюда, во взглядах людей — торговцев, крестьян, стражников, всех без исключения — я видела кроме почтения еще и этот вопрос: что ты делаешь здесь в черном плаще Охотника, наследница Даррингов? Почему твои глаза — глаза Лорель — глядят с такой беспечностью, неподобающей для истинной властительницы крепости? Почему, если ты жива, Кукушкина крепость до сих пор заброшена? Почему?..
Потому что есть во мне эта звенящая струна. Потому что есть для меня Граница и Вороны с алыми глазами и есть я — для них. Потому что я родилась с этим, я родилась Охотником и умру тоже Охотником. Потому что можно забрать у ребенка ключи от крепости и лишить его памяти, можно освободить его от произнесенных некогда обетов, но невозможно лишить его этой струны. Ничего нельзя сделать с истинным предназначением. Судьба все равно возьмет свое, судьба все равно…. Но вряд ли эта женщина с холодными глазами поймет такие объяснения.
— Я не Дарринг, — сказала я просто, — Моя семья отреклась от меня и забыла о моем существовании. А я и не помню свою семью, понимаете? Я ее и не помню, для меня ее все равно что не было. Знаете, дети в казарме, где я росла, часто вспоминали свое прошлое и тосковали по родным, но мне нечего было вспоминать, Лоретта Дарринг позаботилась об этом.
— Мне кажется, это слишком детская обида, — негромко заметила госпожа Лайса.
— Это не обида, — сказала я, уже начиная уставать от этого разговора, — Я пытаюсь объяснить вам, что моя жизнь началась на юге, там моя подлинная родина. Я не Дарринг, я не имею ничего общего с этой семьей, кроме случайности моего кровного родства с ними. И потом, поймите, я не гожусь на роль властительницы, я не способна отвечать за жизни других людей.
— Вы руководите целым отрядом, — начала госпожа Лайса, но я прервала ее:
— Не руковожу. Всего лишь определяю стратегию его передвижений, а это значит, что я просто лучше других чувствую Воронов. Вы, конечно, многое знаете об Охотниках, но еще больше вы НЕ знаете. У меня сознание Охотника, я не умею, я не приучена заботиться о чьей-то жизни, и о своей тоже. Как бы я ни была похожа на Лорель Дарринг, я — НЕ ОНА. Поймите, поймите же вы, я лишь случайно похожа на нее. Я не Дарринг совсем, я уеду и не вернусь сюда больше никогда в своей жизни.
— Не зарекайтесь.
— Я не вернусь, — сказала я, сжимая правую руку в кулак и ударяя по раскрытой левой ладони, — Хватит с меня и этого визита.
Госпожа Лайса еле заметно усмехнулась на эти мои слова и отошла к столу.
— Я уверена, — сказала она вдруг, — что однажды вы передумаете и поймете, что является вашим истинным предназначением. Вы поймете. Это время однажды придет.
— Мне пора. Спасибо, что показали мне летописи.
Госпожа Лайса, перебиравшая бумаги на столе, выпрямилась и посмотрела на меня.
— Да не за что, — повторила она, — Не за что.
Она придержала люк, пока я спускалась вниз. И последнее, что я видела, была ее странная улыбка, с которой она закрывала крышку люка, отгораживаясь от меня.
Пока я шла обратно по темным коридорам, я была зла и растерянна, и кулаки мои сжимались сами собой. ЗА ЧТО мне это?
Боги, как мне было мучительно и безнадежно тогда, в моем детстве!
Какая пустота скрывалась в моем прошлом — страшная, темная, непроницаемая пустота! Вокруг меня дети тосковали и хотели домой, а мне не о чем было вспоминать и не о чем тосковать. Зачем я вернулась сюда, боги, зачем? Я не хочу, чтобы эта боль снова вернулась ко мне.
Уже смеркалось, короткий зимний день подходил к концу. На лестничной площадке горели свечи, и огоньки их отражались в зеркальной глубине. Я остановилась.
Ведь я не Лорель Дарринг! Люди бывают похожи, что ж тут такого?
А она смотрела на меня — из зеркала, и я смотрела на нее, и чувствовала себя ужасно. Все здесь видели что-то мистическое в нашем сходстве, и я тоже видела что-то мистическое в этом. Как я могу быть так похожа на нее?
Я зашла к себе в комнату и села на пол, закрыв глаза.
.
Глава 8 Нападение.
Когда я спустилась во двор, сгущались сумерки. Воздух прозрачно темнел, скрадывая цвета и очертания предметов. Темнела грубая каменная стена с еще незапертыми воротами. Серело мокрое небо над башнями и зубцами стены, серел снег во дворе, покрытый десятками тропинок и одиночными цепочками следов, грязно серели в рыхлом снегу колеи за воротами. В открытые ворота был виден мокрый черный лес у реки, ровное серое снежное поле до самого леса и петляющую среди снегов рыхлую грязную кашу дороги. Небо было серо, но ясно, на востоке на сумеречном фоне вырисовывались тонкие очертания зарождающегося месяца. Как сказал поэт:
К ночи бледное солнце
В вершинах западных тонет.
Бледный месяц на смену
Встает над восточной горой.9
У ворот высокий худой парень в зеленой ватной куртке, перегнувшись пополам, прикуривал у старика, сидевшего на скамеечке. Едва различимый сизый дымок взвился над ними в неподвижном сыром воздухе. Двое их товарищей, стоявшие по обе стороны ворот, облокотившись на пики, с интересом наблюдали за их действиями. Один из стражников был совсем мальчик, худой, маленький, с веснушчатым круглым лицом.
Слышен был далекий говор часовых на стене. Двор был пуст. Я стояла, запахнувшись в плащ, вдыхая холодный воздух. Темнело прямо на глазах, месяц стал ярче и отчетливее на синеватом фоне неба. Проступили редкие, бледные еще звезды.
Я услышала шаги Ольсы. Рыхлый снег издавал тихий оседающий звук под ее ногами, ступавшими быстро и широко, как всегда. Легкий запах сирени поплыл в сыром воздухе. Я оглянулась. Ольса подходила ко мне, призрачная в сумеречном вечернем свете, в длинном белом платье и короткой, до пояса, белой шубке. Ольса держалась руками за концы зеленого шерстяного шарфа, накинутого на голову. Льняная завивающаяся прядка свешивалась на ее лоб.
— О, как я ненавижу эти дни, — заговорила Ольса негромко, улыбаясь слабой улыбкой, — знаешь, когда я принимаю посетителей, — она сделала жест, выпустив на миг конец шарфа, и снова взялась за него, — Иногда, знаешь, иногда я даже не знаю, что со всем этим делать, со своей властью над этими людьми. Это ты, наверное, уже поняла, да?
Я молчала, глядя на нее снизу. Лицо Ольсы смягчилось, она смотрела поверх меня, и глаза ее стали мечтательно глубоки.
— Я всегда так любила эти места, — сказала она тихо, — Здесь жизнь такая неторопливая, спокойная, и в округе всегда такая тишина. Я думала, я тихо и спокойно состарюсь здесь и умру, и вся моя жизнь будет наполнена лишь созерцанием этой красоты. Посмотри вокруг! — сказала она с неожиданным воодушевлением, хотя здесь, во дворе, не на что было смотреть, вокруг были только крепостные стены, мокрый снег и хозяйственные постройки, — Посмотри! Ведь здесь так красиво! Я было в шести княжествах, но нигде я не видела такой красоты!