— Ты осталась нашей примадонной, — говорит Феликс. — Ты и она — вот два лакомых кусочка, на которые клюёт народ. Вернее, она уже — была…
Он срочно подыскивает новую девушку, а пока он её не найдёт, он просит меня поработать в дни Йоко. Да, будет немного внапряг, но это всего какая-нибудь неделя — минимум, за который он может подыскать что-то стоящее, а не первую попавшуюся… Гм, гм, Феликс извиняется за оскорбляющее женский пол слово. Но это действительно так, он должен найти Йоко достойную замену. Конечно, такую, как она, найти невозможно, но это должно быть, по крайней мере, что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.
— Извини, Феликс, — говорю я. — Я сегодня беру отгул. Ты меня просто подкосил этой новостью.
Феликс ворчит, но отпускает меня, хотя и с большой неохотой. И прибавляет, чтобы завтра я вышла, чтобы отработать за Йоко. Я обещаю.
Я сажусь в машину, но тронуться с места почему-то не могу. Если бы я тогда настояла, не отпустила её, не позволила ей садиться за руль пьяной, она, быть может, была бы сейчас жива, и Феликсу не пришлось бы срочно подыскивать что-то, что могло бы хоть в какой-то степени сравниться с Йоко.
В бардачке у меня так и осталась её бутылка, до половины полная крепкого пятидесятиградусного джина. Я делаю обжигающий глоток.
Сволочь, он сказал даже не «кто-то», а «что-то».
Кто-то стучит в стекло. Охранник стоянки. Маячит мне, что нельзя распивать. Я показываю средний палец. На дне бутылки плескаются всего несколько глотков джина.
Мне мучительно плохо. Тошнота, головная боль, слабость. Сжимаю губы: они всё ещё слегка онемевшие. Значит, я ещё не совсем. Где это я? Одеяло, пижама, занавески, розовый рассвет за окном, чистая голубизна неба.
— Ну, что? Воды хочешь?
Вадим. Он стоит в дверях, смотрит на меня. Мой пересохший язык ворочается во рту, выдаёт скомканную кучу хрипло-кислых звуков:
— Это-как-я-тут-оказалась?
— Тебя привёз какой-то тип в очках и с бородкой, — отвечает Вадим.
Феликс. Сволочь поганая, для него мы — «что-то». Не первую попавшуюся ***. Вонючий козёл.
Вадим подносит мне стакан минеральной воды. Шипучая солоноватая жидкость прохладно царапает горло. Я бормочу «спасибо» и падаю на подушку.
— Как тебя угораздило? — спрашивает Вадим, присаживаясь рядом. — Что за гадость ты пила?
— Не помню, что-то очень крепкое.
— Ты так кричала, что разбудила Лизу. Она очень испугалась. Я еле успокоил её.
Я со стоном натягиваю себе на голову одеяло. Вадим говорит:
— Ты ругалась. Такие слова говорила…
— Лиза всё это слышала?
— Я не мог укладывать тебя и одновременно зажимать ей уши. Я отправил её в комнату, но ты кричала всё это очень громко. Кажется, она узнала много новых слов.
— Чёрт…
— Ты такое орала, что «чёрт» по сравнению с этим — комплимент.
— Вадик, прости.
— А ещё ты кое-что сказала… Я не совсем понял. Ты сказала: «Она любила Алису».
Ты как призрак. Ты — не она, и это самое страшное.
— О ком ты говорила? Кто любил Алису?
Я не знаю, куда деваться от строгого, вопросительного взгляда Вадима. Если Алиса не хотела, чтобы он знал об этом, то имею ли я право ему рассказывать?
— Вадик, извини… Я несла всякую чушь. Я была не в себе, пьяная. Забудь.
Он настойчиво заглядывает мне в глаза.
— Нет. Если это касается Алисы, то я должен знать. Это не чушь, я чувствую.
— Вадик, не надо. Помни её такой, какой ты её помнишь, большего тебе знать не нужно.
— Нет уж. Сказала «а», говори и «б». Ты обмолвилась, и я теперь от тебя не отстану, пока ты не скажешь правду. Или ты хочешь, чтобы я сам всё разузнал? Я уже догадываюсь, где надо искать.
Я сажусь в постели.
— Нет, Вадик, не надо искать. Я сама скажу. Но то, что ты услышишь, не обрадует тебя…
— Давай без предисловий, — перебивает он.
— Хорошо, как хочешь. Так вот… Вадик, прости, мне нелегко тебе говорить такое про твою покойную жену.
— Говори, что бы это ни было.
— Ладно… Алиса тебе изменяла. Не с мужчиной. У неё была женщина. Танцовщица из «Атлантиды».
Брови Вадима расправляются, он встаёт и с усмешкой отходит к окну. Любуясь чистым рассветным небом, он говорит:
— Так вот ты о чём… А я думал, это что-то серьёзное.
— Так ты… знал? — поражаюсь я.
Вадим поворачивается ко мне лицом. Он так спокоен, что я не верю своим глазам.
— В Алисе было столько любви, что она не знала, куда её девать. Она изливала её на нас потоками, но всё равно оставалось ещё очень много. Она восхищалась красотой в любых её проявлениях. Она любила красивые украшения, одежду, картины, бабочек, цветы. И красивых девушек. Быть постоянно в состоянии влюблённости было ей необходимо. Она не могла без этого жить. И с этим ничего нельзя было поделать. Оставалось только принимать её такой, какая она есть.