Бежать, нет, лететь на крыльях к Маше — вот что мне хочется прямо сейчас. Сердце от радости заходится, я смеюсь и тискаю Ваню. А он вдруг спрашивает:
— А ты сейчас одна живёшь или у тебя есть кто-то?
От этого вопроса мне не по себе. Ваня смотрит на меня серьёзно.
— Ладно, что я, не понимаю, что ли?
Я не знаю, как ответить.
— Ты бы обиделся, если бы я сказала, что есть?
Он усмехается.
— Да нет, чего тут обижаться… Ты ещё молодая и красивая. Глупо быть одной.
Оказывается, он уже совсем взрослый, мой сын. А ещё недавно, выскакивая из моей машины, маленький и резвый, он махал мне рукой и бежал в школу.
Люк в полу комнаты открывается, и появляется она — новая любовь Эдика, женщина-чайка.
— Ваня, ты почему всё ещё не спишь? Завтра с утра в школу.
Ответ Вани не отличается особой почтительностью:
— Я с мамой разговариваю. Уйди отсюда вообще.
Лариса поджимает и без того тонкие губы, прищуривается.
— Ну хорошо. Не хочешь слушаться меня — с тобой поговорит отец!
Ваня корчит ей вслед рожу. Я говорю:
— Ваня, а ведь в самом деле, уже поздно. Если завтра утром тебе в школу, может быть, лучше всё-таки лечь и немного поспать? Мы с тобой ещё поговорим — завтра. Я никуда не денусь.
Ваня не особенно слушается и отца. Когда из люка появляется Эдик со словами «Ты почему опять нагрубил Ларисе?», мой сын делает удивлённое лицо и спрашивает:
— А кто это? А, это та мочалка, которая тут ошивается!
— Иван, это что за выражения? — хмурится Эдик.
— Те, которых она заслуживает, — отвечает Ваня и, скинув тапочки, забирается под одеяло.
Он поворачивается к отцу спиной. Я глажу жёсткий ёжик на его голове и целую его в ухо.
— Спокойной ночи, Вань.
Я спускаюсь с чердака следом за Эдиком. Устало морща лоб, он плетётся в спальню — нашу с ним спальню, где его вместо меня теперь ждёт Лариса.
— Не понимаю, что с ним такое, — вздыхает он. — Грубит, огрызается. Раньше он таким не был.
— Это переходный возраст, Эдик, — говорю я. — Все они как с цепи срываются в этом возрасте.
Эдик растерянно приподнимает брови.
— А что же делать?
— Любить. И не давить.
В комнате Маши я сажусь на кровать. От охвативших меня чувств я не могу спать, едва могу дышать. Я перебираю, держу в руках Машины вещи и вспоминаю слова Вани. Это может значить только то, что она наконец-то поняла, что никакая новая мама Лариса не будет любить её так, как я. А это, в свою очередь, означает, что утром я приеду в «Феникс» и наконец-то обниму её, и она меня не оттолкнёт.
Весь остаток ночи я провожу без сна, в радостном волнительном ожидании встречи. Синдром Кларка — Райнера? Пустяки, мы его победим. Никакая смерть не сможет разлучить нас. Я не отдам в её костлявые руки мою дочь.
Утро начинается с оглушительной музыки: это новый музыкальный будильник Эдика. Эдик сомнамбулически плетётся в ванную, Лариса лениво потягивается в постели, а я из всего, что обнаруживаю в холодильнике, готовлю Ване завтрак. Себе я варю крепкий кофе.
Лариса на кухне так и не появляется: Эдик несёт ей завтрак и кофе в постель. Они завтракают в спальне, а мы с Ваней — на кухне. Он с аппетитом уплетает всё, что я приготовила.
— Вот это я понимаю, еда, — говорит он с набитым ртом. — А эта коза даже яичницу нормально пожарить не может. Всё у неё сгорает. — Ваня, проглотив, болтает в воздухе пальцами и говорит писклявым жеманным голосом, видимо, подражая Ларисе: — Она свой маникюр испортить боится.
— Сейчас, Ларочка, уже несу! — слышится голос Эдика. — Бегу, моё сокровище!
Через секунду появляется он сам, хватает со стола кувшинчик со сливками и убегает обратно. Ваня кривляется, передразнивая его:
— «Бегу, моё сокровище!»
— Ваня, перестань, не надо, — одёргиваю я его.
— Её, видите ли, тошнит по утрам, — бурчит он.
Тошнит по утрам? Так вот почему они так спешат пожениться! Похоже, эта чайка залетела от Эдика. Этим она его и зацепила: он всегда считал аборт убийством.
В «Феникс» Лариса не едет: она говорит, что после завтрака ей нужно ещё как минимум полтора часа лежать, а то её вырвет. Ваня идёт на автобусную остановку: он добирается в школу сам. Мы с Эдиком едем в «Феникс» вдвоём.
По дороге я прошу его остановиться у цветочного магазина и покупаю букет роз.
У ворот «Феникса» возникает заминка: меня не хотят пропускать. Индивидуальный пропуск есть только у Эдика, а о моём визите договорённости не было. Эдик нервничает и кричит на охранника:
— Слушай, ты, полуробот! Это не посторонний человек, она пока ещё моя жена и мать моей дочери! Ты видишь? — Он суёт охраннику в лицо пропуск. — Вот! Я имею право доступа сюда. А она, — Эдик показывает на меня, — со мной! Понятно? Она предъявила тебе свой паспорт? Предъявила! Документ подлинный? Подлинный! Значит, она не верблюд! Чего тебе ещё надо, безмозглая гора мускулов?! Не задерживай нас! Ребёнок ждёт! Мы приехали к дочери, понимаешь ты?