— Прошу, Нелл, — произносит кто-то дружелюбным, спокойным голосом. — Прошу. Не делай этого. Прошу.
Она не шевелится. Я дергаю за узел; тот не поддается. Трясущимися пальцами начинаю развязывать его; если у меня получится развязать узел, говорю я себе, все будет хорошо. Все это время я не перестаю говорить с ней.
— Не надо, Нелл, прошу. Не делай этого, умоляю. — Узел развязывается. Я вытягиваю пояс из-под ее подбородка. Ее голова заваливается набок. Ее глаза…
Я пытаюсь встать, но все плывет перед глазами. Опускаюсь на пол на четвереньки и пытаюсь сдержать подступающую тошноту.
— Вставай, сынок.
У меня резко схватывает горло, будто я подавился смехом.
— Вставай. — Отец хватает меня за рукав и поднимает на ноги. Кое-как дошагав до ближайшего стула, я опираюсь о его спинку. — Когда это случилось?
— Она принесла мне чай. Наверное, час назад.
Он смотрит на нее сверху вниз.
— Она обмочилась.
— Кажется, она мертва. — Это слово звучит как-то странно, будто я никогда раньше не произносил его.
— Разумеется, мертва, ты только посмотри на ее глаза. Глупая сучка. Ну да ладно, по крайней мере, Сэндаун не станет задавать лишних вопросов. — Он замолкает и тянется к колокольчику. — Она повесилась, верно? А откуда столько крови? — Он смотрит на меня и меняется в лице. — Проклятье, мальчишка, что ты наделал?
Я смотрю на свои руки. Кровь стекает по запястью, пропитывая рукав халата. Пятна крови повсюду. Нелл выглядит так, будто ей перерезали глотку. На моей ладони зияет порез. Но он почему-то совсем не болит.
— Все в порядке. Просто царапина.
— Попросим Сэндауна тебя осмотреть. Пусть знает, что ты пытался ее спасти. — Он снова помогает мне подняться, но я шатаюсь, заваливаюсь вбок, и мне приходится опереться о стену. — А, Бетти… — Бетти плачет и дрожит, но отец лишь щелкает пальцами, глядя на Нелл, будто перед ним не тело, а пролитый чай, который нужно убрать. — Позови кучера и вели унести ее. А потом пошли мальчишку из конюшни за доктором Сэндауном.
— Да, сэр.
— И принеси мистеру Люциану бинт.
Моя рана наливается кровью. Отец прав. Если кто-то спросит, почему Нелл решила сделать… такое, мой порез ему только на руку… Он сможет показать на мой шрам и сказать: смотрите, как сильно мы ее любили.
Я поворачиваю ладонь, и кровь капает на стол. Кап, кап, кап, раздается в тишине. Часы остановились, не то тикали бы в такт. Я смотрю на растекающуюся лужицу крови. Вытирать пятно с темного дерева придется уже другой служанке, не Нелл с ее обкусанными ногтями и обветренными сухими костяшками.
— Ты снова взялся за свое?
Отец замирает и медленно поворачивается ко мне.
— Что ты сказал?
Я не в силах повторить свой вопрос. Впрочем, в том нет необходимости. Ответ написан на его лице.
— Не смей, — произносит он тихо, почти шепотом. — Никогда не смей так больше говорить со мной.
Я поднимаю подбородок. Он больше не сможет надо мной смеяться. Теперь, если я обо всем расскажу, кто-нибудь да поверит мне. Теперь мои слова будут иметь значение.
Он пересекает кабинет и встает передо мной.
— Считаешь себя самым умным, да, мальчик? Да ты никак рад, что она покончила с собой. Думаешь, теперь к тебе прислушаются?
Я качаю головой.
— А ты не задумывался о том, что хранить мои тайны в твоих интересах? Если мне конец, конец моему предприятию и моей репутации… твоя жизнь тоже пострадает. Думаешь, Ормонды примут тебя с распростертыми объятиями? Ты станешь изгоем.
— Я готов рискнуть.
— Ах, Люциан. Тебе кажется, что ты совсем не похож на меня. Что ты у нас хороший. Это я — старый нечестивец, а ты юн и чист душой и телом. — Он вздыхает. — Ты многого не помнишь, верно?
Мое сердце вздрагивает, словно ударившись о стену. Я сжимаю кулак, и кровь сочится между пальцев.
— О чем ты?
— Твоя книга, Люциан. Твой переплет. — Он наклоняется ближе. — Взгляни на Нелл. Думаешь, я ее убил? А ты конечно же на такое не способен?
Весь мир застывает. Послушно, как дурак, я смотрю на Нелл. Ее глаза полуоткрыты, белки потемнели и покрылись пятнами. Это уже не она. Не человек. У нее вывалился язык. На лиловых щеках — моя запекшаяся кровь. Желудок крутит, и я заставляю себя отвернуться, сглатывая желчь. Рисунок на обоях расплывается; я вижу перед собой лишь розово-красное месиво.