— Моя книга, — слышу я свой голос, — что это значит?
Дверь открывается.
— Спасибо, Бетти. Оставь все здесь и ступай. — Отец ждет, пока она выйдет, а затем окунает квадратный лоскут полотна в таз с водой и выжимает. — Покажи свою рану.
Рука пульсирует от кончиков пальцев до локтя.
— Нет, — отвечаю я, сжав кулак и держась за боль, как если бы та была осязаемым предметом, стиснутым в моей ладони.
— Не глупи, — вздыхает отец.
Снова открывается дверь; входят кучер и конюх, неуверенно ступая в грязных сапогах. Увидев Нелл на полу, кучер вздрагивает, но, выслушав отцовский приказ, послушно кивает. Они с конюхом подхватывают тело и выносят прочь. Уже второе тело на каменной плите перед очагом в этом самом кабинете, но на этот раз мертвое, а не без сознания. Я представляю, как они кладут ее на кухонный стол; как разваливаются в стороны ее стопы и моча, пропитавшая мокрые юбки, въедается в деревянную столешницу. Ноги больше не держат меня. Я отодвигаю стул и сажусь.
Отец берет меня за руку и разжимает мои пальцы. Проводит мокрым лоскутом по окровавленной ладони, обнажая ровный прямой порез. Выжимает лоскут в белый эмалированный таз. В воде расцветает розовое облачко.
— Мой бедный мальчик, — произносит он. — Больно?
Я молчу. Меня трясет. Я позволяю ему держать себя за руку.
— А теперь слушай. Ты не будешь делать глупостей. Верно ведь, мой дорогой?
Не слышно ни звука, лишь всплеск воды. Наконец он берет сухой лоскут и складывает его вдоль, изготавливая повязку.
— Тебя переплели чуть больше двух месяцев назад, — говорит он. — Не надо так смотреть на меня, я тут ни при чем. Я бы никогда не позволил этому случиться, если бы знал.
— Но тогда… — Я осекаюсь. В ушах звучит далекий гул, мешающий думать.
— Что ты, помнится, говорил? «Я не настолько труслив, чтобы стереть себе память»? Что ж, учитывая, что тебе пришлось пережить… — Он накладывает на порез сложенный вдвое лоскут и фиксирует его длинной полоской ткани.
Я поднимаю голову и заглядываю ему в глаза.
— О да, я знаю, о чем ты хотел забыть, — говорит он. — Но, увы, не знаю, к какому переплетчику ты ходил. Это мог быть кто угодно. — Затянув узел, он аккуратно прячет концы.
— Я… — Мысли по-прежнему не идут. Это был не я. Я не мог так поступить.
— Позволь дать тебе совет, мой мальчик. — Он гладит меня по щеке. — Не вороши прошлое.
Я отстраняюсь.
— Что?
— Этот неприятный эпизод — пусть он станет тебе уроком. — Отец показывает на обтрепанный кусочек ткани, все еще свисающий с закругленной стенки шкафа. — Не вздумай наделать глупостей. Тебе нужна моя защита — сейчас, как никогда прежде. Со мной ты в безопасности. Не ставь все под угрозу.
— Ты имеешь в виду мою книгу.
— Ты знаешь, что я не могу рассказать тебе, что в ней. — Он трет глаза. — И мне бы этого не хотелось. Если бы ты знал…
Я закрываю глаза. Запах лилий возникает ниоткуда.
— Там что-то плохое, — отвечаю я. — Что-то плохое, да?
Он шевелится в кресле. Проходит немало времени, прежде чем он отвечает.
— Прости, Люциан. Ты даже не представляешь, насколько.
Я поднимаюсь. Дыра в стекле зияет, как разинутый рот.
На полу лужа мочи, смешанная с кровью. Я оставил на ковре окровавленный след ноги. Да и старые пятна толком не отчистились. Ковер уже не спасти, придется выбросить.
— Может, это и к лучшему. С мисс Ормонд ты начнешь новую жизнь.
Я оглядываюсь на него через плечо. Сидя на этом самом месте, он грозился отправить меня в приют для умалишенных, случись мне еще раз не подчиниться ему. Но сейчас у него такой же усталый вид, как у меня.
— Да, — отвечаю я. Сказать мне больше нечего. Остается лишь пойти наверх и переодеться. Потом подождать до полудня, когда можно будет выпить. Представить серую стену. Попытаться не сойти с ума.
Я уже ухожу, когда он добавляет:
— Уверен, твоя книга не попадет в плохие руки.
XXIII
Элдерни-стрит длиннее, чем мне помнится: узкие белые дома, перила, тротуары в снегу после вчерашнего снегопада. Рядом с каждой второй дверью — медная табличка. Когда я наконец нахожу двенадцатый дом, ноги сводит от холода, а глаза слезятся от ослепительного блеска зимнего солнца. У крыльца я останавливаюсь. Из дома выходит Женщина в траурном платье. Поймав мой взгляд, она опускает вуаль.
Я касаюсь шляпы в знак приветствия и иду дальше. Лишь когда она отходит достаточно далеко, разворачиваюсь, возвращаюсь к дому и звоню в колокольчик.
Дверь открывает блеклая худощавая дама. Не служанка: на ней бумазейное платье в фиолетово-желтую полоску. Она смотрит на меня через пенсне.