Стуча зубами, он произносит:
— Де Хэвиленд вышвырнул меня, не дав времени на сборы.
— Знаю. Слышал.
— Я хочу лишь… — Он выпрямляется и откашливается. — Я хочу лишь вернуться домой. Я бы пошел пешком, но в такой снегопад…
— Ты замерзнешь и умрешь.
— Да. — Он засовывает руки в рукава пальто и потирает щеку рукавом.
— Сколько стоит ночлег? — Я тянусь в карман. Мороз уже кусает меня сквозь пиджак. — Полкроны?
Он настораживается.
— Мне твои деньги не нужны.
— Ладно. Значит, полкроны. Держи, — я протягиваю ему монету. Та поблескивает в темноте: маленький холодный металлический кружок на моей ладони, затянутой в перчатку.
— Нет. — Он пытается шагнуть назад, но врезается в стену. — Нет, я не возьму у тебя денег.
Я пристально смотрю на него.
— По-твоему, лучше наняться к Фогатини, чем взять у меня полкроны? Два шиллинга и шесть пенсов? Ты шутишь.
Он отворачивается.
— Не нужны мне твои деньги. Я не попрошайка.
— А это не милостыня. Мне нужна моя книга. Считай это платой за помощь.
— Говорю же тебе: у меня ее нет.
— Но ты знаешь, где она.
Он выдыхает сквозь стиснутые зубы.
— Я не могу ее достать. Если бы я мог… — Он опускает голову и прячет подбородок в воротник моего пальто. — Твоя книга очень далеко. В переплетной на болотах. Она заперта в подвале под большим надежным бронзовым замком; тебе его не взломать. А ключ у де Хэвиленда.
— У де Хэвиленда? Он сказал, что не знает, где книга.
— И ты ему поверил? — Лицо Фармера в тени, но когда он смотрит на меня, его глаза блестят. — Впрочем, какая разница. Я знаю, где твоя книга, и знаю, где ключ. Но мне его не добыть. И тебе тоже.
— Я предложил де Хэвиленду деньги. Сто гиней. Неужели он…
— Он знает. Поверь мне.
Его слова повисают в воздухе. У меня нет причин ему верить. Он пожимает плечами.
— А если я раздобуду ключ, ты проводишь меня на болота? — спрашиваю я.
Фармер хрипло смеется.
— Де Хэвиленд постоянно носит его с собой, даже ночью. Кем бы ты ни был, он не позволит тебе завладеть ключом. Думаешь, почему он вышвырнул меня на мороз в одной рубашке?
Позади на перекрестке раздается крик, грохот и лязг опрокинутого ведра. В горло проникает запах горящего парафина. Фармер, прищурившись, смотрит через мое плечо. Через секунду я слышу шаги человека, бегущего в другую сторону от нас, и Фармер расслабляется.
— Ты хочешь сказать… — Я запахиваю полы пиджака на груди, но это не помогает; с каждой секундой я мерзну все больше. — Ты попытался взять ключ, и поэтому он тебя уволил?
Он раскрывает рот, собираясь что-то сказать, но потом лишь кивает.
— Но почему? Зачем тебе это? Ключ? Свою книгу ты сжег, значит, дело в другом. — Фармер не отвечает и избегает смотреть мне в глаза. Я медленно произношу: — Ясно. Ты хочешь меня шантажировать. Поэтому и явился.
— Шантажировать? Тогда почему я даже твои полкроны брать не соглашаюсь? — Он снова смеется и в этот раз дольше не умолкает. Но когда я смотрю на него, отводит взгляд, и улыбка его меркнет. — Люциан…
— Зови меня Дарне. — Я скрещиваю руки на груди, надеясь согреться. — Я понял. Полкроны — сумма ничтожная. Ты хочешь больше. Я заплачу, сколько скажешь, только помоги мне найти мою книгу.
Он колеблется.
— А зачем она тебе?
— Затем, что мне невыносимо думать, что любой может… — Я резко замолкаю. Дверь, улица — все покрыто зернистым серым туманом. Кажется, что стены вокруг меня смыкаются. Я ловлю его взгляд. Он смотрит на меня так пристально, что у меня сжимается горло. Что-то заставляет меня сказать: — Через три дня я женюсь. Хочу оставить все позади. Обезопасить себя.
Из груди Фармера вырывается тихий беспомощный звук.
— Разумеется, я помогу тебе, если сумею. Но де Хэвиленд не позволит тебе забрать книгу просто так.
— Я раздобуду ключ. Как-нибудь.
— Но Люциан…
— Не называй меня так.
Мы молчим. Вдали звенит колокольчик: кто-то заходит в лавку Фогатини. Ветер крепчает и обдувает наши лица снежной пылью вперемешку с сажей. Фармер прислоняется к стене и трет глаза. Под нашими ногами пробегает крыса.
— Хорошо, — наконец произносит он. — Добудешь ключ, и я тебе помогу. Но только при одном условии: ты станешь относиться ко мне, как к равному. Я тебе не слуга. — Он поднимает руку, повернув ее ко мне ладонью. На кончиках его пальцев мозоли. — И я буду называть тебя Люцианом. Ведь так тебя зовут.