Я падаю.
Падаю целую вечность. И разбиваюсь. Время бежит вспять: я приземляюсь и снова падаю. Боль несет меня, как волна. Судорожно пытаюсь вдохнуть. Поднимаюсь. Вижу, что я не умер. Кружится голова; я лежу на полу. Здесь сквозь завесу дыма еще что-то видно. Шкафы; лепнина на стенах. Другие краски, кроме огненного янтарно-красного и тускло-серого. Обрушиваются стеллажи; книги соскальзывают с полок и с глухим стуком падают на пол. Вверх взвивается столп дыма, разливается и клубится под потолком. Глаза застилает серый пар.
— Люциан! — Хриплый голос перекрикивает рев и шипение огня. Я слышу смех вперемешку со всхлипами; кто-то смеется и корчится от боли. Эмметт. — Люциан, будь ты неладен, — кричит он, — ты что, решил покончить с собой? — Я моргаю, смахивая слезы, и оглядываюсь, прищурив глаза. Лестница на месте, но…
— Хватит! — Он хватает меня за рукав. — Это опасно! Надо бежать! Прошу тебя!
Я смеюсь, но смеяться больно. Кровь закипает в венах.
— Они ломают дверь. — За дверью слышался крики. Кричат мужчины. Дверь подрагивает под их натиском. — Засов не сможет сдерживать их вечно.
— Я никуда не уйду без своей книги. — Я вырываюсь. Эмметт пошатывается, не отпускает меня, но ослабляет хватку, точно у него уже нет сил. Ему больно. Мы зря тратим время. Если сейчас я ударю его, он отпустит меня…
— Послушай, — он срывается на крик, — оставь ее. Пусть горит. Если захочешь, после я переплету тебя еще раз. Клянусь, я так и сделаю.
У меня слезятся глаза. Я смотрю наверх. Пляшущее пламя взвивается и лезет в отверстие в полу балкона; в серой дымке огонь отливает пурпуром и золотом. Шкаф с разбитым стеклом вот-вот вспыхнет.
— Что такого ужасного ты мог натворить, Люциан, что готов умереть ради этого?
Я открываю рот, и в него врывается дым. Слезы режут глаза и катятся по лицу. Я думал, что знаю причину моего страха. Возможно, я боялся, что совершил убийство. Но почему я решил, что нет ничего хуже убийства? Здесь, в слепящем пекле и дыму, среди рева пламени и грохота кулаков о дверь что-то внутри меня надламывается, и рушится последний защитный барьер. В голове всплывают обрывки кошмара — яркие, правдоподобные, пугающие. Реальные воспоминания страшны: остекленевшие глаза Нелл, повисшей на самодельной петле, служанки с пустыми лицами, де Хэвиленд в момент нападения, отец… Но за ними маячат мрачные тени всего, что могло произойти, всего, что могло быть хуже. Преступлений отца, о которых я не подозреваю, и всего, к чему он мог меня принудить. Деяния столь извращенные, столь порочные, что я могу о них лишь догадываться. Но если я способен нарисовать их в своем воображении, значит, способен и совершить?
Я судорожно глотаю воздух. Лицо взмокло от слез.
— Ты не понимаешь, — говорю я. — Я… если бы ты только знал…
И тут он прижимается губами к моим губам. Он прижимается так сильно, что это даже не похоже на поцелуй: мы ударяемся зубами, в голове звенит, боль пронзает нижнюю губу. Я все еще продолжаю говорить и слышу свой голос у него во рту. Он отстраняется немного и смотрит мне в глаза.
— Я люблю тебя, — говорит он.
На миг мне кажется, что я переношусь в другое место. Жар огня, треск — все это продолжает существовать, но лишь сию минуту, а я вдруг слышу тишину за пределами сиюминутного и вижу пустоту, простирающуюся до самого края света. Внутри меня — абсолютный покой, как будто бы я умер.
Он смотрит на меня. В его глазах блестит отраженное пламя. Лицо встревожено, но в нем проскальзывает что-то еще — искра торжества. Огонь. Шкаф.
Я отталкиваю его. Но уже поздно. Меня захлестывает жаркая волна; я задыхаюсь. Языки пламени взвиваются вверх и достигают моего сознания; в глазах разлетаются искры.
И тут я вспоминаю правду; она ослепляет меня и горит так ярко, что поначалу я ее не вижу, но в следующий миг она прожигает меня насквозь.
Я открываю глаза и понимаю, что мир изменился.
Я не знаю, где я. Не знаю, кто я. Мне холодно. Легкие болят. Когда я пытаюсь откашляться, горло режет так, будто я проглотил горящую головешку. Боль нестерпима. Воздух обжигает легкие, как йод, пролитый на открытую рану. Лицо обожжено дымом.