— Да бросьте вы, не извиняйтесь, — ответил я с глупой учтивостью, будто она что-то пролила. — Мне идти?
— Нет. Присядь. — Я сел, но она долго молчала. Быстро, как корабли, проносились тени от облаков над болотами и дорогой.
Я откашлялся.
— Середит, за кого вы меня приняли? Несколько минут назад?
— Он считает, что я нарочно держу тебя в неведении. — По едким ноткам в ее голосе я понял, что она имела в виду де Хэвиленда. — Он думает, что я застряла в прошлом. Считает меня упрямой, отсталой старой занудой, потому что для меня наше ремесло священно. А он смеется над такими, как я. Для него главное — власть. Деньги. Он не уважает наше ремесло. Я знаю, что для многих людей мы все равно что колдуны, — проговорила она, словно отвечая на мой незаданный вопрос. — Говоря о нас, люди плюют через плечо или предпочитают вовсе о нас не упоминать. Люди вроде твоих родителей… Твой дедушка был крестоносцем, верно? Отцу твоему хотя бы хватило совести этого стыдиться. Но одно дело невежество. Совсем другое — то, как относится к переплету он…
— Де Хэвиленд?
Середит фыркнула.
— Дурацкое имя! Нет, негоже это, когда в переплетной полно людей, которые не знают, что делают… Книги на продажу, подумать только! Мы делаем книги из любви к ремеслу. Лишь у человека, любящего свое ремесло, книги получаются красивыми. — Она отвернулась, и лицо ее стало каменным: прежде я никогда не видел его таким. — Любовь к своему ремеслу. Понимаешь, о чем я?
Я не понимал. Но решил кивнуть.
— В самом начале рабочего процесса есть момент, когда переплетчик и тот, для кого создается книга, становятся единым целым. Я всегда сижу и жду, когда этот момент придет. В комнате становится очень тихо. Клиент боится: они всегда боятся. И все зависит от тебя: ты просто слушаешь и ждешь. Потом происходит таинство. Твое сознание открывается и впускает в себя сознание другого человека, — тот, другой, отпускает воспоминания, и они перетекают в тебя. Этот момент мы называем поцелуем.
Я отвел взгляд. Я никогда никого не целовал, кроме своих родных.
— Переплетчик словно становится человеком, которого переплетает. Ненадолго ты примериваешь на себя его жизнь. Но разве это возможно, если продавать книги ради выгоды?
Вдруг у меня свело ногу. Я пошевелил стопами, чтобы унять боль, затем встал, прошелся до камина и вернулся к стулу. Середит следила за мной. Облачко закрыло солнце, смягчив контур ее лица и разгладив морщины.
— Не хочу, чтобы ты стал таким переплетчиком, как он, Эмметт.
— Я лучше горло себе перережу, чем стану таким.
Она рассмеялась горьким и сухим дребезжащим смехом.
— Не зарекайся. Но я все же надеюсь, что это правда. — Она снова укуталась в одеяло, и со стороны показалось, что у нее вырос горб.
Мы долго молчали. Я поджал пальцы в ботинках: внезапно стало холодно.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Знаешь, а я бы выпила чаю, — неожиданно сказала она. — Мне немного лучше.
— Конечно. — Я подошел к двери и рывком открыл ее.
Де Хэвиленд поспешно попятился; оказалось, он стоял под дверью.
— Мне нужно поговорить с Середит, — выпалил он. — Пусти.
Я отошел. По наклону его головы я догадался, что он подслушивал. И обрадовался: мне хотелось, чтобы он знал, какого я о нем мнения.
— Чего лыбишься? — добавил он. — Будь ты моим учеником, я бы давно тебя выпорол.
— Я не ваш ученик.
Он грубо оттолкнул меня.
— Не зарекайся.
Дверь захлопнулась у меня перед носом.
Ночью я спустился вниз, не зажигая свечу: луна светила очень ярко. Было что-то странное в этом свете: он казался осязаемым, как пыль, сквозь которую я пробирался с каждым шагом, словно раздвигая паутину. Но я шел на поиски чего-то, и этим были заняты все мои мысли.
Мне было холодно. Я шел по лестнице босиком. Бросил взгляд на свои ноги, окутанные мерцающим лунным светом, который шевелился при ходьбе, перекатываясь волнами. Я знал, что это сон, но это осознание не разбудило меня. Напротив, я ощутил легкость и обрел способность парить над землей.
Я очутился в мастерской. Здесь все было покрыто тем же серебристым налетом. Задев верстак рубашкой, я оставил на нем темный след; ткань запачкалась мерцающей пылью. Что же я искал?
Передо мной была дверь, ведущая вниз, в хранилище. Но войдя внутрь — дверь я не открывал, она сама открылась от моего легкого прикосновения, — я оказался в другой комнате, той, где стояли стол и стулья. В комнате было светло. За столом спиной ко мне сидел юноша. Я узнал в нем Люциана Дарне.
Он повернулся, словно хотел взглянуть на меня, но все вокруг внезапно замедлилось, и не успел я увидеть его лицо, как начал падать вниз.