Я как можно тише произнес:
— Но ведь тебя так зовут, верно? Люциан — всего лишь имя.
— Ты мне не ровня, Фармер! Или прикажешь называть тебя… — Он запнулся, словно на мгновение удивившись тому, что не знает моего имени.
— Если хочешь, можешь называть меня Эмметтом, — спокойно проговорил я. — По правде, мне плевать, как ты будешь меня называть. И ты прав: мы не ровня. Ты считаешь себя лучше меня, но если бы ты знал… — Я замолк. Что-то странное отобразилось на его лице.
— Эмметт, — повторил он, — Эмметт Фармер. — Он нахмурился, разглядывая меня, будто пытался что-то вспомнить.
Мое сердце остановилось.
Он подошел к стоявшему на столе сундуку с книгами, склонился над ним, достал одну книгу, потом другую и отложил в сторону. Теперь он двигался медленно, словно спешить ему было некуда. Наконец он достал книгу, которую я уже видел раньше: кожаный переплет кремово-белого цвета с инкрустацией в виде темных пятнышек с красно-золотыми краями. Казалось, будто пепел просыпался на светлую обложку и прожег ее насквозь. Книга выглядела хрупкой, и мне казалось, что я чувствую прикосновение пальцев Люциана к телячьей коже.
— Эмметт Фармер, — проговорил он с холодным любопытством в голосе. — Так и знал, что где-то видел твое имя. — Он повертел книгу в руках. Его пальцы скользили по светлой коже. Потом он развернул книгу ко мне корешком.
Я остолбенел. Он же пригвоздил меня неподвижным взглядом, ожидая моей реакции.
В глубине души я всегда знал. Та часть меня, что изнывала от пустоты и горя, за день до приезда де Хэвиленда пыталась отыскать эту книгу — мою книгу. Не Люциана я тогда искал, а себя.
Переплетная лихорадка. Ночные кошмары, болезнь. Де Хэвиленд называл эту болезнь «лихорадкой переплетенного». Мне вдруг стало ясно, почему. Я заболел, потому что сам был переплетчиком. И когда Середит взялась переплетать меня, у нее ничего не вышло — точнее, вышло, но не до конца, вот почему я чуть не сошел с ума. Вот почему я до сих пор чувствовал себя так, а прикосновение пальцев Люциана к корешку заставляло меня вздрогнуть.
— Отдай ее мне. — Мне по-прежнему было трудно дышать.
— Теперь эта вещь принадлежит моему отцу. У них с де Хэвилендом договор.
— Нет! — Я бросился вперед. Пальцы коснулись края переплета, и нервные окончания взвизгнули, как от ожога. Люциан вовремя отпрянул и попятился к камину, смеясь. Книгу он держал за спиной, вне видимости, но я чувствовал ее присутствие так же явственно, как будто она была частью моего тела.
— Хочешь поиграть? Забавно, — промолвил он.
Я снова бросился на него и напоролся на его кулак. Жар выбил из меня весь воздух, комната закружилась, но мне удалось собраться и я стал теснить его к камину. Обхватил его руками и пнул коленом в пах; он согнулся пополам, хватая ртом воздух, и мне удалось выхватить заветный томик. Книга раскрылась в моих руках, но строки расплывались перед глазами: я видел их как сквозь дым; прищурился, пытаясь разобрать хоть слово, но взгляд не фокусировался.
— Ах ты мерзкий… — выдохнул Люциан и потянулся за колокольчиком.
Старик Дарне мою книгу не получит. Все что угодно, только не это. Я лихорадочно огляделся, но спрятать книгу было негде; они отнимут ее у меня…
В отчаянии я сдвинул ногой каминную решетку и сунул книгу в огонь.
Секунду та лежала нетронутая пламенем. В ушах звенело; я слышал голос Люциана, визгливый, искаженный, но не разбирал слов. Время остановилось, а потом длинный огненный язычок, неспешно подбиравшийся к книге, полыхнул и разгорелся мгновенно, как пролитое масло.
Искры пустились в пляс, и страницы запылали.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
XII
Зря мы забрели сюда тем вечером, когда серебристо-серый зимний день окрасился багрянцем умирающего солнца, клонившегося к горизонту за деревьями. Зря мы вообще ходили и лес и на тот берег озера, где, по слухам, деревенские нарыли ям и расставили капканы для браконьеров. Но капканы давно заржавели, застыли с открытыми пастями; наступишь на них, и они погружаются в груду прелых листьев, даже не щелкнув.
Кратчайший путь к дому лежал через лес, а я промерз до костей и спешил скорее вернуться. Целые дни напролет мы сажали колючую изгородь по верху дальнего поля, но взялись за дело слишком поздно, после вспашки, и земля, схваченная морозом, была комковатой. Сколько мы ни работали, согреться не получалось; воротник и шея были мокрыми от пота, но ветер задувал под одежду и врезался в кожу, как острое лезвие ножа. Скрежет лопаты, каждый ее стук болезненно отдавались в костях, и от холода боль только усиливалась. Колючие саженцы боярышника было неудобно брать руками, шипы цеплялись за телогрейку, и мне не хватало терпения отцепить их спокойно. Вдобавок ко всему я потерял две пуговицы — пришлось искать их в свежевырытой канаве. В погожий день работа, может, и спорилась бы, но сейчас каждое действие совершалось с усилием.