Когда Люциан приехал и ловко спешился — он-то наверняка спал сладко, как младенец, — Альта бегала по дому в чулках, размахивая одним ботинком.
— Уже иду, Люциан! — окликнула она его и прокричала: — Эм! Где мой второй ботинок? Вчера был здесь!
— Наверное, собаки утащили. Иди без обуви. Я собираюсь на незасеянное поле, посмотреть, не пора ли его боронить. Дарне даже не заметит, если ты побежишь босая, как беспризорница.
— Подождите меня! Ботинок должен быть где-то здесь, — сестра носилась из комнаты в комнату.
— Догоняй нас, когда найдешь, — крикнул я и побежал вниз.
Альта стала искать под кроватью. Не найдет она свой ботинок: я надежно припрятал его на чердаке, в самой глубине, где мы храним яблоки в ящиках. Поздоровался с Люцианом как ни в чем не бывало.
— Альта ботинок потеряла. Она будет долго его искать. Пойдем?
— Пойдем. Еще увидимся, Альта, — сказал он громче, и мы, не сговариваясь, повернулись и бросились к воротам наперегонки, толкаясь локтями; каждый хотел первым открыть засов. Когда ворота за нами захлопнулись, мы побежали дальше, хихикая, как дети.
— Нехорошо это, — сказал он наконец, выбившись из сил.
— Да уж. Хочешь, вернемся?
— Нет. — Мы переглянулись и побежали быстрее. Клякса прыгала вокруг и восторженно лаяла, решив, что это игра.
Мы нырнули в арку и очутились за каменной стеной разрушенного замка, где никто не мог нас увидеть. Там мы наконец смогли дотронуться друг до друга, и все перестало существовать, кроме прикосновений его губ, рук и кожи.
После мы лежали в тишине, и он вдруг спросил:
— А почему ты раньше так меня презирал?
— Ты был таким… надменным. Настоящий лорд.
Он засмеялся. Лежал на спине, затенив глаза рукой от солнца. Потом с улыбкой перевернулся набок, чтобы видеть меня.
— Прости. Никогда не слышал, чтобы это слово произносили с такой ненавистью.
— Ты должен понимать, о чем я. Ты стоял там с таким видом, будто эти развалины принадлежат одному тебе. — Мне не хотелось шевелиться, и я указал плечом в сторону двора с колодцем.
— Они действительно принадлежат мне. То есть почти.
Я приподнялся и сел, прислонившись к стене спиной.
У моих ног росла ромашка; я сорвал ее и стал выдергивать лепестки, как Альта, когда играла в «любит-не-любит».
— Твой дед обманом завладел этими землями, а раньше они принадлежали моему деду, — заметил я. — Слыхал об этом? Лес, где я, по твоему мнению, незаконно отлавливаю кроликов, на самом деле когда-то был нашим. Но твой дед нанял адвокатов и поклялся, что эти угодья всегда принадлежали Арчимбольтам.
За стеной залаяла Клякса. Мы отпрянули друг от друга, я принялся поспешно застегивать рубашку, но через миг Клякса снова притихла. Люциан лег на траву.
— Лягушки, — промолвил он. — Нет, я об этом не знал.
— А потом ты стал увиваться за Альтой, как господин, решивший воспользоваться правом первой ночи. В тот день, когда ты ее спас, мой отец чуть ли не в ноги тебе кланялся.
— Но я спас ей жизнь!
— Я тоже там был. И если бы тебя там не оказалось, сам бы спас ее.
— Если бы меня там не оказалось, — проговорил Люциан, — она бы не вышла на лед.
— Так ты знаешь?
— Она сама призналась.
Я раздавил ощипанную ромашку большим пальцем. Ох, Альта. Считает себя такой хитрой, а сама взяла и раскрыла перед ним все карты.
— Зря она это сделала.
— Эмметт… — Он потянулся ко мне, но я не пошевелился. — Ты же знаешь, что я ее не обижу?
— А если она узнает о нас? Что тогда будет?
— Я тогда не шутил про предложение руки. Скажи лишь слово, и я женюсь на ней, — проговорил он очень тихо.
Я потер лицо, словно стирал грязное пятно.
Он перекатился набок и принялся рассматривать пушистый мох, наросший на камнях у основания стены. По камню полз муравей; Люциан вытянул палец, и муравей перебрался ему на руку.