— Нет, серьезно. Очень нравится. — Он наклонился, прижался губами к моей щеке и прошептал: — Ты невинен во всем. Ни разу не читал книг, не был с девчонкой — или с парнем, раз на то пошло, не считая меня. — Он отстранился, улыбаясь во весь рот, а я в шутку замахнулся на него, но он поймал мою руку, и улыбка вдруг стерлась с его лица. Мы переглянулись.
Внизу раздался глухой стук. Люциан повернул голову и прислушался.
— Кто-то стучит в дверь? — спросил он.
— Не знаю. Разве дверь не открывает экономка? — Вдруг летняя тишина показалась очень хрупкой; мне не хотелось, чтобы нашу идиллию нарушил кто-то извне, пусть даже на миг.
— Если ты имеешь в виду кухарку, та приходит лишь по вечерам.
— А дядя?
— Вряд ли. Придется мне спуститься.
Он встал и принялся застегивать рубашку.
— Правда? — Я потянулся и стал расстегивать пуговицы, которые он только что застегнул. — А что, если кто-то помешает тебе одеться? Может, тебе стоит спуститься в таком виде?
— Очень смешно, Эмметт. — Но он не смеялся. — Наверное, это булочник.
— Давай голодать. Мне все равно. — Стук усилился, а потом прекратился. — Видишь? Проблема решилась сама собой.
— Ладно. — Он сел и позволил мне расстегнуть рубашку до конца. В ямке между ключиц блестели капельки пота. Но когда я наклонился к нему, он слегка отстранился, и наши губы не соприкоснулись.
— В чем дело?
— Книга, — промолвил он. — Как ты понял, что это подделка? Ты же сразу догадался, верно?
— Не знаю. Во мне ничего не екнуло. А это важно?
— Нет. Но твое чутье впечатляет. Ты бы понравился моему отцу. — Я заметил в его глазах недобрый саркастический блеск, и мне стало не по себе. — Эмметт, ты для меня загадка. Такой невинный и вместе с тем…
— Может, хватит уже про мою невинность?
— Ладно, больше не буду, — улыбнулся он, — но только если ты позволишь мне уничтожить ее окончательно.
Конюшенные часы пробили четыре, и мы вдруг поняли, что страшно проголодались. Выкарабкались из уголка, который обустроили себе между коробками — «С ума сойти, мы только что занимались этим на глазах у моей бабушки!», — и спустились вниз. Прокравшись мимо комнаты с трофеями, очутились в громадной темной кухне и набили животы холодным пирогом, солониной и кексом, пропитанным бренди. Я и не заметил, как проголодался, а ведь мы не ели очень давно. После нашего пиршества обеденный стол напоминал поле боя: его усеивали объедки, крошки, капли варенья. Я хотел прибраться, но Люциан покачал головой.
— Оставь. Пусть кухарка сделает свою работу.
— Но… — Устрой я такой свинарник на нашей кухне, мать задала бы мне на орехи.
Люциан подхватил последнюю недоеденную корочку пирога.
— Пойдем, — бросил он с набитым ртом, — не дай бог нас кто-нибудь увидит. — С этими словами он вышел. Я засомневался, потом все же свалил грязные тарелки в раковину, наспех протер стол и поторопился за ним.
Нагнал я его в коридоре: он стоял у окна с эркером и читал письмо. Заслышав мои шаги, он поднял голову.
— Плохие новости… Мне очень жаль, Эмметт.
Мое сердце подскочило, как грузило на конце лески.
— Что случилось?
— Не пугайся ты так, все в порядке. Письмо от отца. — Он помахал у меня перед носом листком голубой бумаги. — Я должен поехать в Каслфорд.
— Сейчас? Неужто так срочно?
— Извини.
— Притворись, что не видел письма. Почтальоны часто теряют почту.
— Ты не знаешь моего отца, Эмметт. — Он наклонился и поднял с ковра надорванный голубой конверт, задержавшись чуть дольше, чем следовало. — Стоит ослушаться его, и он найдет способ за это отомстить.
— Брось, Люциан. Еще недавно ты собирался тайком жениться на Альте, а теперь переживаешь из-за какого-то послания? — Он не ответил, и я глубоко вздохнул. — Или ты врал, обещая на ней жениться?
— Нет! Нет, конечно же я говорил правду. — Не глядя на меня, он свернул письмо в плотную трубочку. — Но я… наверное, я сказал это, не подумав. Прости. Я трус, ясно?
— Тебя послушать, так он настоящий злодей. А твоя мать? Не может она за тебя заступиться?
— Ты не знаешь, что он за человек! Он… он на всякое способен. — Дарне сложил письмо пополам, потом еще раз пополам, пока оно не стало похоже на крошечный сверток. — Мать все ему спускает с рук. Притворяется, что ничего не замечает. Иначе он просто стер бы ей память. И стирал бы каждый раз.
Он замолчал. Я внимательно смотрел на него. Его лицо было задумчивым и отстраненным: он снова надел свою старую маску. Теперь я понял, почему Люциан никогда не рассказывал о своей семье.