Она ударила в Кассиана и отбросила его к стене. Он не закричал. Он просто осел на пол, и его глаза стали такими же пустыми и белыми. Он был жив, но в нём не осталось ни мыслей, ни памяти. Он был чистым листом.
Ужас парализовал Элиана. Он смотрел на дядю, на безумного чтеца, на мерзкую книгу, которая снова готовилась продолжить чтение через своего рупора. И этот ужас что-то переключил в нем самом. Он не был храбрецом. Он был мальчишкой, который боялся темноты. Но он вспомнил тихие вечера в мастерской, терпеливые объяснения дяди об энергии, заключённой в словах, о том, что у каждой магии есть структура, как у предложения. И у этой — тоже.
Он, не думая действовал на инстинкте. Он не стал атаковать книгу — это было бесполезно. Он не бросился к дяде — тому уже было не помочь. Он сделал единственное, что могло сработать. Он закричал. Но не просто так. Он пропел первую строчку старого детского стишка, который пела ему мать. Ту, что про храброго рыцаря и дракона.
Его голос, дрожащий и сбивчивый, разорвал давящую Тишину. Он был слабым, неумелым, живым.
Книга замерла. Белоглазый чтец заткнул уши и застонал, как будто голос Элиана причинял ему физическую боль. Магия книги питалась Тишиной, а он принёс в комнату Звук. Не магический, а самый обычный, человеческий, наполненный тёплой, глупой, нелогичной памятью.
Элиан увидел — строчки в книге поплыли, будто пытаясь подстроиться под новую мелодию, найти в ней слабину. Он понял что сможет её перекричать.
Он продолжал кричать стишок, потом запел первую пришедшую на ум песню, потом начал декламировать отрывки из учебников по алхимии, которые зубрил на днях. Его голос срывался, в горле першило, но он не останавливался. Он был единственным звуком в этой комнате, крошечным островком против целого океана Небытия.
Он медленно, шаг за шагом, приближался к столу. Книга яростно вибрировала, пытаясь заглушить его своей беззвучной мощью. В ушах Элиана стоял оглушительный звон, он чувствовал, как его собственные воспоминания становятся нечёткими по краям, стираясь под натиском пустоты.
Но он не сдавался, поминая уроки дяди. «Запечатывание — это не уничтожение, а заключение в оболочку. Чтобы обернуть один звук, нужен другой, более сильный. Чтобы обернуть тишину, нужен…»
Нужен… бессмысленный, хаотичный, но наполненный жизнью человеческий шум.
Он дотянулся до стола. Белоглазый юноша попытался вцепиться в него, но Элиан оттолкнул его. Его руки легли на серую кожу переплёта. Она была ледяной и гладкой, как могильная плита.
Он собрал всё, что у него оставалось — все свои страхи, всю любовь к дяде, всю ярость на несправедливость мира, всю тоску по родителям, — и вложил это в свой голос. Он закричал. Закричал без слов, один долгий, пронзительный, животный крик, в котором была вся его короткая жизнь.
И книга захлопнулась.
Свет погас. Давление Тишины исчезло. С улицы донёсся внезапно оглушительный лай собаки и чей-то смех. Мир вернул свои звуки.
Белоглазый юноша рухнул на пол бездыханным. Миссия была завершена.
Элиан, тяжело дыша, поднял книгу. Она была тяжёлой. Он подошёл к дяде. В пустых глазах Кассиана не было ни капли осознания.
Тогда Элиан сделал то, что, он и должен был сделать. Он сорвал с себя плащ, завернул в него книгу и побежал. Бежал через спящий город, не чувствуя усталости, к мастерской.
Он работал всю ночь. Он не был мастером как дядя. Его руки дрожали, шов вышел кривым, а переплёт — не таким прочным. Но он вложил в него всё, что умел. Каждый стежок он сопровождал шёпотом — именем родителей, шутками дяди, обрывками стихов. Он запечатывал Тишину в кокон из живых воспоминаний.
Когда на горизонте показалось солнце, работа была закончена. Фолиант теперь выглядел как обычный, ничем не примечательный томже в потёртом кожаном переплёте.
В дверь снова постучали. Вошёл тот же незнакомец. Его бесстрастный взгляд скользнул по готовой книге, по Элиану, заснувшему за верстаком от изнеможения, по пустым глазам Кассиана, сидевшего в углу.
— Он жив, — сказал Элиан хрипло, не открывая глаз. — Его разум пуст. Но он жив.
Вестник кивнул.
— Ты сделал то, что должен был. Он знал, на что шёл. Тишина не прощает.
— Что с ним будет?
— Он будет жить здесь. Под нашей защитой. Его Тишина… ценна для нас. Она служит предостережением.