Разбил в конце Молотилов три цветочные клумбы — и задумался: «А что дальше?» Оказалось, что Сергею и Валентине этот участок — с яблонями, крыжовником, сливами, подпевающими вопреки холодному климату, с грибным лесом в двух шагах, с искусственным морем по соседству, с банькой двойного назначения — совсем ни к чему. Морем они, мол, насытились по горло. Овощи — в магазине. Фрукты и ягоды на рынке. Это Молотилов выщелкал из долгих объяснений снохи. В естестве же, как он понял, Сергею и Валентине у родителей скучно. Вот и вопрос: для кого старались? Для кого с Аришей тянули жилы? Во имя чего, наконец, он, откровенно говоря, отделывался от сестер почтовыми переводами? Два года, пока оснащал с головы до ног проклятый участок, посылал сестрам деньги. А кто им даже за тысячу рублей переложит дымящий подтопок? А кто вместо почерневшей сгнившей дранки на сарай шифер положит? Писали ж сестры: дымит, крыша на сарае течет, шифер, мол, на твои деньги купили, да нанять некого, все имеющиеся мужики в начальстве или шибко занятые… Да и черт с ним, с сараем и подтопком! Колываловскому сараю уже лет сто, он потерпит, и сухой угол в нем найдется — большой сарай. И не подтопок вдовам нужен, обед они и на электрической плитке сготовят, а его братнее тепло и участие…
Молотилов выждал сколько требовалось, чтобы из груди удалилась обида на сына, и присоединился к гостям. Посадил Викушу на колени, поил ее чаем. Большой красный бант на голове внучки был завязан по-пышному и щекотал Молотилову подбородок. Приятно. И в дальнейшем, когда курили в лоджии, не попрекал Сергея. Слушал. И уже не личная, мелкая, обида, а общественная тревога теснилась вокруг сердца, а вместе с тревогой — гордость за сына и его боевых товарищей. Самого Молотилова в армию призывали после войны. Попал в строительные части и весь положенный срок провел на высоте, так как получил квалификацию монтажника, и дышал естественным кислородом. У сына же все сложилось наоборот. Служил он под водой, а вместо кислорода — запасной воздух из баллонов. Сергей делился, чем имел право делиться: уходит в поход на полгода или дольше. В неизвестном направлении.
— Ты не сердись, отец. Викушу берем, чтобы Валентина не скучала. Заботы о дочерях ей на пользу. Иначе затоскует.
— А ты? — спросил Молотилов. — Сам-то ты как?
Сергей посмотрел в сторону завода — он начинался через широкую дорогу: заводоуправление, за ним видна крыша сборочного: стеклянный «фонарь», наполненный неярким светом. Издали доносился гул кузнечного. Самый маленький цех на заводе, а самый шумный. Подняв подбородок, Сергей выпустил заметную на черном небе струю табачного дыма. Переспросил:
— Сам? Мне положено, отец. Так положено.
— Она, значит, тосковать начнет. Ей, значит, младшую в виде игрушки… — Опять возникла обида — и за Аришу, и за себя, и еще теперь за сына. — Твоя-то душа спокойна будет? — Не хотел будоражить и волновать Сергея, так само получилось, будто намекнул на что-то.
Сергей хмыкнул:
— Плывущие за море меняют небо, а, не душу, отец. Об этом еще древние знали.
Легли поздно, и лишь тогда Молотилов вспомнил о предложении Ликера: дежурным слесарем в котельную.
— Куда? В преисподнюю эту? Ни за что! — испуганным голосом произнесла Ариша.
Улыбаясь в темноту, Молотилов сказал ей, что она заблуждается по устаревшим представлениям. Теперь котельная — не бывшая кочегарка с огнем и дымом, а подлинный рай.
Как всегда в последнее время, болели руки. Боль начиналась в запястьях и уходила нытьем в локти и к пальцам, от чего пальцы сами по себе, без молотиловской воли, начинали скрючиваться. Лекарства он принял — черные такие, круглые и будто лаковые бляшки. И ромашковой настойкой на спирту натерся. Оставалось терпеть и ждать. Ждать Молотилов не любил и не привык к этому состоянию за свою продолжительную жизнь, потому что невозможно привыкнуть к пустопорожнему пребыванию на одной ноге. Не цапля. А терпение было нормальной частью его существования; в нем Молотилов умел находить смысл и радость. Перетерпел, к примеру, ту же боль, и такое блаженство наступает, такая легкость, что без предшествующей боли тебе с ними и не спознаться.