— Какую вещь? — не понял Молотилов.
— Какую-нибудь! — рассердился Ликер. — Давай заявление. — И почти вырвал сложенный пополам листок. Подписав, сказал: — Там сменная работа, знаешь?
— Знаю.
— Пройдешь инструктаж у начальника пожарной охраны… — И тут же Павел Ферапонтович переметнулся на приезд Сергея: что тот думает насчет международной напряженности?
— Напряженности они не боятся. И насчет войны не позволят, — солидно объяснил Молотилов.
— А Серега, случаем, не на атомной плавает?
Ни о чем таком Молотилов, понятно, сына не расспрашивал, но ответил твердо:
— На ней!
— Ну и слава богу, — вроде бы невпопад сказал Ликер.
Уже больше недели Молотилов работал дежурным слесарем, и все это время шел холодный дождь. Но ни дождь, ни ветер теперь не имели лично к нему никакого отношения, поскольку в котельной было тепло и сухо. Энергии для освещения котельной не жалели. Мощные лампы обливали молочной белизной котлы и высокие стены, которые, как в ванной у Молотилова, были до самого верха в кафельных плитках. По утрам лаборант Толик разматывал черный шланг, присоединял его к трубопроводу от резервного котла и теплой водичкой под небольшим, чтобы не очень-то разбрызгивалась, давлением мыл кафель. Вода стекала с гладких квадратных плиток, и они всю смену были такими белыми, что на любой стене можно было показывать кино.
Насчет преисподней Ариша ошиблась очень сильно. Хоть кругом возвышались котлы, ни огня, ни адского жара не наблюдалось. За герметическими дверцами, правда, пламя рвалось из мазутных форсунок или упруго переливалось, приплясывало над горелками, однако о наличии пламени знали только специалисты, работавшие в котельной. Посторонние, которые, в нарушение запрета, иногда посещали котельную, попадали в помещение просторной кубатуры, чистое, ухоженное, теплое и сухое. В одном углу они видели стол, за которым сидел начальник котельной Ремушкин (на том же столе перекусывали и — порой — играли в домино); во все стороны тянулись трубопроводы — синие для горячей воды, оранжевые для пара; оглядевшись, посторонний замечал, как упорно смотрят на него разноцветные глазки автоматики типа «Кристалл», заключенной в железный шкаф размерами со старый комод. За автоматикой, в свою очередь, наблюдал аппаратчик Куропаткин, которого по прежней привычке называли то истопником, то кочегаром. А Куропаткин-то был аппаратчиком! Только он да техник из заводского отдела контрольно-измерительных приборов и автоматики имели право подступать к «Кристаллу».
Вот в таком окружении работал теперь Молотилов и не мог нарадоваться новым трудовым условиям. Какой-то там циклон, образовавшийся над Северной Атлантидой, менял погоду с дождей на жару. Или озверевший антициклон полосой метров в пятьдесят вырывал с комлями здоровенные ели в районе заводской базы отдыха, задев своим свирепым краем сарайчик на садовом участке Елистратова. Но ни в том ни в другом случае над Молотиловым не капало и в спину ему не поддувало.
Заходил в гости его бывший бригадир Бурмистров, жаловался на девчат: не стараются, разбаловались, мол, без тебя. Они покурили в закутке рядом с молотиловским верстаком; с папиросным дымом теперь уплывало денег ровно в три раза больше. «Руки у них не в то место, что ли, привинчены? — спрашивал Бурмистров. — В пэтэу их учили, ты их своим примером и словами вдохновлял. Я стружку снимаю. А толку?» Молотилов соглашался: «Беда-а. Душа у них к работе не лежит, наверное». — «Какая душа? При чем тут душа? Ты, Петя, церковнославянские штучки насчет души брось. Просто ни умения, ни трудолюбия».
Бурмистров засиделся в котельной — так не хотелось ему на свежий воздух, где в тот день моросил тихий, затяжной, выматывающий, как помнил Молотилов, нутро до самого донышка дождик, а бригада была занята полным составом на ремонте и внешней отделке заводских яслей. Молотилов представил себе товарищей: мокрые лица, мокрые пряди волос из-под фуражек, фетровых колпаков и платочков-косыночек. Телогрейки и другие куртки, вплоть до брезентовых, начинают темнеть с плеч. Темнота расплывается по рукавам, захватывает все большую часть спины. Сначала от прелости вроде бы и теплее, но потом может и зазнобить даже при рабочем накале. И уж к вечеру поясница обеспечена, что старому вроде него, что молодому, если этот молодой не «морж» и не богатырь.