«Хорошо у тебя здесь», — сказал Бурмистров. Молотилов согласился: «Хорошо. И пояснице уже легче. Только вот они… — Он выставил вперед руки и покрутил ими, растопырив пальцы, как крутил, забавляя Викушу. — Они еще новые мои условия не восприняли». — «Болят», — понял Бурмистров. «Угу, — сказал Молотилов, — словно не в котельной я, а на крыше общежития в холодном октябре. Вот-вот снег пойдет, а мы с тобой только кровлю начали».
«Халат на тебе», — продолжал тянуть время Бурмистров. Молотилов положил подбородок на грудь, оглядел несколько приподнятый на животе накрахмаленный и еще сохраняющий свежесть Аришиной глажки халат. «Положено в халате. В синем».
Все же Бурмистрову пришлось подняться и уйти. В дверях котельной он еще несколько секунд постоял, поглядывая на лужу, которую безостановочно язвили крепкие, наподобие градин, дождевые капли. А Молотилов занялся своими новыми обязанностями. Они были не очень многочисленные, но предельно ответственные. Сначала он проверил, нет ли утечки воды или пара. Таковых не имелось как на глазок, так и на звук. В одном месте в цельнокатаной трубе назревал, по молотиловскому понятию, свищ. Здесь труба откликалась на постукивание молоточком иначе — маленько звонче, чем в иных местах, и он пошел за банкой с суриком и окружил возможный свищ ярким кольцом для будущего пристального внимания. Затем Молотилов занялся запорной арматурой на котлах. У четвертого котла починил дверцу — она провисала и с затруднением входила на место.
— Теперь хорошо? — спросил, он у аппаратчика.
— Хорошо, — сказал Куропаткин, а сам и не повернулся в сторону Молотилова: читал за начальственным столом газету.
Надо сказать, что начальник Ремушкин в котельной находился редко, а к работе своих подчиненных, как он сам говорил, относился с полным доверием. Эти его подчиненные из смены Молотилова, то есть Куропаткин и лаборант Толик, не очень-то и утруждались. Толик брал пробы воды и бегал с ними в центральную лабораторию, часами болтал там с девчонками, а оставшееся время готовил контрольные работы для института: Толик учился на заочном. У Куропаткина же была страсть к чтению газет и журналов.
За первую неделю Молотилов успел наметить себе твердый порядок осмотра и проверки хозяйства. После запорной арматуры на котлах он анализировал задвижки и вентили на трубах. Его хозяйство незадолго до этого перетерпело капитальный ремонт и серьезную замену, поэтому придирчивость Молотилова была почти безрезультатной. Ну, пару раз за смену он пускал в ход разводной ключ и всего лишь однажды пользовался тисками на верстаке. У него был рабочий журнал, куда следовало записывать все неисправности, вызовы ремонтников из службы главного энергетика, производимую собственноручно затяжку вентилей, мелкую слесарку и даже обыкновенную подкраску труб. Однако правая сторона страницы на первую неделю выходила у Молотилова какой-то сиротливой — не наберешь и десяти слов. От того, что нечего было записывать в журнал насчет своей работы, Молотилов испытывал неудобство и смущение. О каждом его дне за предыдущие тридцать лет какой-нибудь писатель сочинил бы по рассказу, а тут: «Проверил», «Осмотрел», в лучшем случае — «Подтянул», и никаких других подробностей. От немоты своего рабочего журнала Молотилов страдал. Все длинное свободное время он проводил в закутке, где за спиной самого емкого котла находился верстак. Снял со стены над верстаком картинки, на которых изображались музыканты, лошади и почти голые молодые женщины. Повесил вместо них большой календарь, который прислала сноха. На нем тоже были картинки, но совсем другие: станки, приборы, а на октябре — даже последняя модель офсетной машины ихнего завода. А сменщику — тот попытался скандалить и возражать — Молотилов очень даже резонно ответил, что не в том он возрасте, чтобы глядеть восемь часов подряд на разные глупости. «Ты представь себе, что зашел сюда, допустим, секретарь парткома или сам директор Землянников, а на этой вот лакированной картинке ничего, кроме лифчика и штанов. Что они обо мне подумают?»
Наведя внешний порядок, Молотилов принялся за внутреннее содержание верстака. Разложил инструменты по разным ящикам. Ключи в один, сверла в другой, в третий — рашпили, надфили… В общем, распределил по назначению. Из последнего, нижнего, ящика убрал прочь пустые бутылки и вручил их хозяину — Куропаткину. И велел ему в этот ящик ничего такого в дальнейшем не складывать. «И вообще, — сказал он Куропаткину, — ты это дело бросай».
А когда Молотилов завершил приборку — случилось это как раз в конце первой недели, — то заскучал еще больше.