Боль в руках за время работы в котельной несколько утихомирилась, но совершенно не исчезла. Видно, теперь самочувствие будет до самой смерти по паспорту и погоде. Но на голову Молотилов не обижался: память у него осталась отменной. И он шаг за шагом мог, например, перечислить события того дня, когда погиб под поездом его дружок — из одной деревни они — Вася Гуськов. Вот так же после смены, то есть после полутора смен, оказали помощь второму цеху и под гармошку — на станцию. Но Вася угодил под поезд позже — часа, наверно, через три. А тогда разгрузили благополучно дрова, вернулись в цех, а тут бомбежка. На сей раз конкретно их не тревожили — бомбили моторный завод. Им-то повезло: опять посидели в тепле, у «буржуйки», попили чаю с хлебом и ложкой сахарного песка сверху. Немного потанцевали под гармонь. Свобода его два раза приглашала, а своего нынешнего Троицкого ни разу. Потом прибежала из литейки Ариша и пристыдила злым шепотом Свободу: «А еще комсомольский секретарь!» Когда кончилась тревога и дали отбой, собрались по домам, но тут прибежал майор-военпред. Приказывать он не имел права, просил: срочно нужна рабочая сила! В цеху оставили одного Аркашу Преображенского, эвакуированного из Ленинграда, — у него еще случались обмороки от слабости, — остальные же под начальствованием Ликера отправились к станции. На полдороге их застала метель, но автомашины с полными мин ящиками уже ждали у вагонов. Ящики грузили под полный разгул непогоды и в кромешной тьме, потому что для железной дороги требовалась повышенная светомаскировка. Даже пассажирский Москва — Мурманск следовал через станцию как бы на ощупь. Вот под него и попал Вася Гуськов. А как попал, никто не знает. Или от неосторожности, которую тогда чаще называли преступной халатностью, или поскользнулся, а скорее всего, предполагал Молотилов, Вася замешкался из-за усталости.
Шутил электрик Никита Никитич или прогнозировал искренне и со знанием жизни, но постепенно Молотилов и на самом деле стал привыкать. В конце концов, работа в котельной была честной и нужной заводу работой. Ниже семидесяти градусов вода в трубы не поступала, нареканий не имелось, а за третий квартал заняли классное место по своей группе заводских подразделений, и Молотилов почти успокоился. На Толика он уже поглядывал с некоторым интересом: все же студент-заочник, а не просто бездельник-лаборант. Да и классное место в соревновании котельная заняла не без помощи Толика. Какие-никакие, а усилия с его стороны имелись.
Проверив трубное и запорное хозяйство котельной, Молотилов теперь подолгу не покидал собственноручно оформленного старыми изразцами закутка. Вытачивал в тисочках разные мелкие детали — про запас. Заполнял журнал дежурства слесаря-сантехника. Не писал в нем, как прежде, допустим, «закрепил прокладку на трубе паропровода четвертого котла», а указывал, что́ снимал при этом, что́ разбирал, что́ попутно подтянул или подкрасил, и уж сборку — попроцессно — разукрашивал, как Викуша разукрашивала картинки в своем рисовальном альбоме. Но в дальнейшем эта писанина Молотилову надоела. Он взялся изобретать приспособление для категорического фиксирования вентилей. Повозился, изобрел, но в БРиЗе Молотилову сказали, что смертельно фиксировать вентили ни к чему: должен быть у них свободный ход, иначе возникнут условия для разрыва трубы.
Тогда Молотилов, подобно Куропаткину, приохотился к чтению газет. А еще ему в квартиру поставили телефон, и теперь можно было звонить Арише, спрашивать о здоровье, новостях и нет ли писем от Валентины. Но письма, если они приходили, Молотилов сам вынимал поутру из почтового ящика, а новости в жизни жены ему были известны заранее.
Он читал газеты, иногда подремывал. В закутке было уютно. Горела настольная лампа, паслись овцы, мерно дышал насос и убаюкивающе подвывали форсунки. Однажды Молотилов заснул по-настоящему: надолго, крепко, со сновидением. Приснилась ему мать на огороде, вскопанном ею уже наполовину. Мать распрямилась, прислонила лопату к веревке-поводырю, поправила платок и снова потянулась за лопатой. На ощупь. И тут у Молотилова от стыда заболело сердце. И будто он подскочил к матери и перехватил лопату. «Не дам, — говорит, — кончено! На всю деревню стыд. Что ведь подумают? Слепую родительницу заставляет работать. Никто ж не поверит, что ты в охотку…» А мать будто бы отвечает: «Знаешь, Петя, почему мы — ты, я, Евдокия, Глаша — все вокруг нас зовем колываловским?» Он огляделся — во сне, конечно, — и сказал: «Не знаю». А ведь и в самом деле — дом, земля, сарай, огород, даже крыльцо и черная дырка рядом с крыльцом, откуда вылетали осы, именовались меж ними колываловскими.