— Устраивает, — ворчит Молотилов, забирая подписанное заявление. — Нравится мне в бригаде, вот что.
Он идет к дверям, нарочно ступая так, чтобы оставить на линолеуме следы появственней. Пусть Ликер не умничает. Не один он получил высшее образование. Вон Сергей тоже… Воспоминание о сыне обжигает Молотилова болью. Он тут скачет с места на место, выкаблучивается, а Серега там, за десять тысяч километров, под водой… И воздух у него ре-ге-не-рированный… И ответственность на плечах…
Молотилов оборачивается, чтобы извиниться перед своим бывшим учителем. Все же Павел Ферапонтович и старше его, и должность имеет, и вот возится с ним, хотя у самого тоже наверняка и поясница, и суставы, и ноги, несмотря на валенки, джинсы и кожаный пиджак. Однако произнести ничего Молотилов не успевает: одним словом, замдиректора отбил у него всякую охоту к проявлению уважения и миролюбия.
— Пошехонец, — говорит Ликер, — какой же ты, Молотилов, пошехонец!
И почти целый день Молотилов страдал, что не отбрил начальство, и обижался на своего бывшего мастера, и недоумевал, за что Ликер обозвал его пошехонцем. То ли за грязные следы на линолеуме, то ли за упрямство, а может, еще за что?
…Он варил гудрон в пузатом, закоптившемся еще сто лет назад котле, таскал это варево по лестнице в ведре на крышу бытовки литейного цеха, которая размещалась в отдельно стоящем одноэтажном здании. Потом Бурмистров послал его в третье общежитие навесить входную дверь. Все время шел мокрый снег, и, вернувшись в вагончик бригады, Молотилов посушил шерстяные носки у печурки, сменил кирзовые сапоги на резиновые. Тут привезли рамы, пришлось лезть в «рафик» и ехать в общежитие, что в Заречье. «Проверь там заодно сантехнику», — сказал Бурмистров. В этой колготне Молотилов не обращал внимания на возвратившуюся в полную силу ноющую боль в запястьях и стал забывать про обиду, нанесенную ему замом директора. А тут поутих снег, чуток подморозило, и даже выглянуло солнце. В самом конце дня выглянуло — под закат.
ГЕНЕРАЛЬСКИЙ ЗАСТУПНИК
За спиной у Неверова в послеобеденном сне мерно дышала заводская база отдыха. Его босые ноги — до щиколоток — облизывали тихие волны Медвежьего ручья. Неверов стоял в том месте, где ручей (по нынешним меркам, вполне приличная речка) соединялся с водохранилищем — искусственным морем. Возможно, потому и волны здесь были какими-то ненатуральными: ровными, круглыми, одинаковыми, точно заготовки для нарезных плашек.
На противоположном берегу ручья распушилась роща, в которой главенствовали березы. В их зрелом белостволье спрятались, почти затерялись ели, этакие зелено-колючие подростки. Но многообещающая по части подберезовиков картина не будоражила воображения, хотя Неверов был заядлым грибником. И чмоканье лещей в осоке, и характерные всплески воды не вселяли в Юрия Владимировича рыбацкого азарта. На душе у него была тягучая, прочно утвердившаяся тоска. С тех пор как Неверова избрали председателем профсоюзного комитета, то есть уже три с лишним месяца, жизнь изменилась настолько, что стала малознакомой, порой даже как бы и не его собственной, а чужой.
Раньше, в отделе главного технолога, он занимался конкретным и ощутимым делом — возглавлял группу инструментов и оснастки. Ему подчинялись две негромкие исполнительные женщины, вот и все. Да и в цехах Юрий Владимирович знал немногих. Теперь же почти две с половиной тысячи человек считали возможным звонить Неверову домой — спозаранку, в выходные и чуть не в полночь, разыскивать его в гостях, в любой момент распахивать двери кабинета, кричать на него, грозить, упрекать и подозревать черт-те знает в чем, а он… Он не мог ничего им противопоставить. Не имел права на ответную брань. Был обязан терпеливо выслушивать даже явных врунов и склочников, уговаривать разгневанных или рыдающих жен, увещевать мужей, распределять путевки, делить материальную помощь. А прежде всего — социалистическое соревнование и обмен передовым опытом. Во как!
Правда, Землянников, директор, три с лишним месяца назад сказал ему: «Я прошу тебя, Неверов, займись грядущим временем летних отпусков. База отдыха, пионерский лагерь, путевки в санатории — и больше никаких проблем. Это для тебя сейчас основное и даже единственное». Но приказа-то на этот счет не последовало! Какой там приказ, если ты — профсоюзный бог, защитник страждущих и глас народа? Вот и треплют, можно сказать, со всех сторон и по любому поводу. И никто ведь не подумает, что в свою пользу ему теперь не позволено высказываться и шепотом. Стоял он, например, в очереди на тринадцатую модель «Жигулей». Она дешевле других, но все остальное: скорость, комфорт, приемистость — на уровне, как говорится. А пришлось занимать еще две тысячи — на «пятерку». Тринадцатая же модель укатила из-под носа к рядовому члену профсоюза Шурику Прошлякову. Ничего в нем особенного. Молодой еще. Обыкновенный оператор на участке обрабатывающих центров. Но ему, видите ли, не откажешь, его обижать нельзя, будто автомобиль — вопрос жизни и смерти, а не усложненная — всего-навсего! — игрушка в шестьдесят пять лошадиных сил.