Последние две недели Неверов ездил сюда каждый день. Дела были, как он понимал, не выходящие за рамки обычных, однако давались с трудом: не знал адресов, нужных людей и ходов-выходов. А прежний председатель профкома, на место которого он заступил из обыкновенных, то есть внештатных, замов, находился в санатории, на реабилитации после инфаркта, так что и посоветоваться всерьез было не с кем. Иные дела надо бы поручать кому-то из профкома, а не впрягаться в них самому, но откуда ж взять опыт? Вот и привозил Неверов плотников в своей новенькой «пятерке», чтобы срочно отремонтировать эстраду для вечера самодеятельности. Ездил в «Медвежий ручей» с представителями санэпидемстанции и пожарной инспекции, ругался, уговаривал — все сам; приходилось иной раз и выпивать — тогда оставлял машину под окном у сестры-хозяйки базы Агнии Семеновны, возвращался в город на рейсовом автобусе и плохо, беспокойно спал.
— Есть лишняя удочка, — сказал директор, не обращая внимания на выразительное молчание Неверова. — Поплыли, а?
Землянников был в тренировочном костюме, с какой-то непонятной, не нашей, эмблемой на груди, и походил на молодого тренера. Заводские футболисты и приняли его за тренера, когда еще он приезжал знакомиться с предприятием перед тем, как дать согласие на директорскую должность. Никто его тогда не знал. В воскресный день появился на стадионе — полиграфисты играли с моторным заводом, расположился на неудобной, восточной трибуне, где солнце прямо в лицо, и, когда ребята заметили «гражданина» в шикарной спортивной форме, с фигурой своего брата-физкультурника и лицом мудрого и волевого тренера, вся игра переместилась именно к восточной трибуне. Лучшие финты демонстрировали там. И пас прямиком в ноги, и дриблинг, и борьба, в прыжке за верховой мяч. Короче, чуть на уши не вставали, как говорится, чтобы п о к а з а т ь с я «тренеру». О чужих воротах вроде бы и забыли, весь этот цирк — у восточной трибуны.
— Благодарю, Николай Евгеньевич, — с некоторым запозданием отозвался все же Неверов. — Не могу.
— А потом бы в баньку. А там чайку-кофейку, — продолжал почему-то зазывать его Землянников. — Отдохнем.
— Отдохнем! — выразительно повторил Неверов. — Не до баньки мне, Николай Евгеньевич. Освежусь вот — и на КВН. Меня же председателем жюри избрали. Сужу веселых и находчивых. С вашей легкой руки, я теперь по всем вопросам председатель. Но вот реабилитируют Черкасова — и…
— Не вернется Черкасов к нам, — сказал директор. — Все, окончательная пенсия. Врачи не позволяют. — И Землянников с досадой крикнул сыну: — Греби сюда! Куда банку с червями сунул?
Вода оказалась такой теплой, что никакого освежения не получилось. «Вот оно что… Вот оно что…» — нескончаемо повторял Юрий Владимирович, пока плавал размеренным и неторопливым брасом, а затем брел по мелководью к берегу, наклонясь вперед и ритмично размахивая отяжелевшими после купания руками. Вылез на берег — обжегся крапивой. Когда обувался — порвал ремешок босоножек. Так и шлепал по территории базы отстававшим задником. Теперь он все понял: и отчего эти настойчивые приглашения директора, и досаду в голосе Николая Евгеньевича. Не на сына Костю сердился Землянников, а на обстоятельства, которые вместо опытного Черкасова подсовывали ему Неверова. Надолго, как, наверное, думает директор, — до следующей профсоюзной конференции. И сожалеет. Но напрасно Землянников страдает. Зря!
Вокруг танцплощадки расположились скамейки, на них сидели старики. Здесь сидели и еще на тех скамейках, что выстроились вдоль дорожек. Крапал мелкий дождик — Неверов видел стариков на своих местах. Палило солнце — они лишь опускали козырьки матерчатых кепок или поглубже надвигали на головы детские белые панамки. Внимательно слушали последние известия, глядя на металлический рупор, свесившийся со столба к дощатому, исколотому каблуками настилу танцплощадки. Некоторые прикладывали к ушам согнутые ладони. По вечерам радио переключалось на местное вещание, и рупор, в долю с баянистом, обрушивал на базу отдыха и на расположенный неподалеку дачный кооператив танцевальную музыку. Ритмы были чаще всего современные — поп, фольк, диско, но они, пенсионеры эти, состарившиеся на совсем иных мелодиях, тем не менее не покидали своих позиций. Однажды Неверов сказал сестре-хозяйке: «Знаете, Агния Семеновна, что мне в голову пришло? Скамейки — железнодорожный состав. И состав этот с пассажирами в стиле ретро навечно укоренился на запасном пути». Агния Семеновна уставилась на него вечно обиженными глазами: «Красиво говорите, Юрий Владимирович, только решать надо, как быть с этими ретроградами. Они и на июль к нам просятся, и на июль действующие рабочие хотят».