Неверов задержался у танцплощадки. Один из стариков, сидевший к нему спиной, — Неверов обратил внимание на длинную седую косицу, спускавшуюся по глубокой ложбинке на коричневой его шее, — говорил своему соседу:
— А зря они удилищами свищут. Сыта сейчас рыбка. Подлещику теперь ни черви, ни опарыши не нужны. А окунек занят. При деле он: молодь гоняет…
Со стороны водохранилища доносился скрип лодочных уключин. Женский высокий голос с надрывом и паузами, в которые влезали звуки шлепков, поучал:
— Не заплывай… тебе… сто раз… говорили… за… положенную… черту…
А этот старик, с седой косицей, продолжал:
— И в лесу зря аукаются, поскольку первый слой, колосовички, значит, сошли. Второй народится не скоро: в августе…
Юрий Владимирович собрался идти дальше, но старик заметил его:
— А-а, завком! — И протянул руку. — Меня Никитой Никитичем зовут. Электриком я работал. Меня весь завод знает… Бантышев я…
Он не хвастался и не гордился: меня весь завод знает. Просто констатирует, подумал Неверов. Но, может быть, раньше и знал весь завод одного человека, а сейчас если он не передовик, чей портрет каждый день два раза встречают, проходя через Аллею славы, и не из высшего начальства, то как упомнить?
— Слушаю вас, Никита Никитович, — сказал Неверов.
— Вот генералы… — Бантышев оглядел своих соседей по скамейке и улыбнулся. — Генералы хотят знать, какая их судьба насчет путевок. На июль, я говорю.
Эти люди, с прямыми спинами, молча глядевшие прямо перед собой, Действительно походили на генералов со старых-старых фотографий.
— Здесь в войну, — сказал сосед Бантышева, — полигон был. Минометы испытывали. Мы ж в войну и мины, и минометы. — Этот человек, полный, почти совсем лысый, только легкий пух над ушами, и сидел, как те генералы: пятки вместе, колени врозь, опираясь на суковатую самодельную трость. На большом нагрудном кармане полотняного пиджака в четыре ряда лоснились орденские планки.
— Я на тягах и вертлюгах стоял, пока в армию не ушел, — сказал еще один «генерал». У него были могучие, с напряженными жилами и без старческой гречки, руки, лежавшие на коленях тяжело — с каменной неподвижностью. — А вот он… — склонил голову направо, к маленькому соседу, не достававшему земли ногами в порыжевших сандалиях, — он финские ножи делал. Черные такие, оксидированные…
— План три тысячи, а мы четыре. Военпред брал с первого предъявления…
Они вроде бы забыли о Неверове, говорили каждый о своем и, кажется, не слыша друг друга.
— Ты в ремесленном учился?..
— Помнишь, как пятого июля электростанцию бомбили? Я как раз на Волге рыбачил, когда они, гады, налетели…
— План есть план…
— Одну дисциплину в ремесленном преподавали: труда и жизни. И больше никаких предметов…
— Мы были люди государственные. Нас на заводе и поили, и кормили. Шестьсот пятьдесят хлеба и сахарку подкидывали. А Санька Троицкий курицу однажды спер…
— Хорошие мастера у нас были. Прямо за уши вытаскивали в правильную жизнь. Это я еще про довоенное. Дядю Жору Кафтанова помнишь? Такой хороший жестянщик, ой хороший!..
— Мучная затируха тоже ничего… И щи из лебеды…
— Так не забудь про генералов, сынок, — наконец вырвался из общего беспорядочного гомона слабый голос Никиты Никитовича Бантышева.
— Не забуду, — пообещал Неверов.
К вечеру следующего дня Неверов опять приехал на базу отдыха. Теперь — с замом директора по хозяйству Павлом Ферапонтовичем, чтобы р е ш и т ь некоторые вопросы благоустройства. Прежде Неверов работал: выполнял задания руководства, обеспечивал цехи оснасткой, планировал, даже конструировал поначалу. Сейчас же он ничего вроде бы не делал, только ставил и решал вопросы, занимался разговорами и писаниной, а уставал, не в пример прежней своей жизни, здорово. Уже к полудню у него садился голос и в груди возникала пустота.
Они пробирались с Павлом Ферапонтовичем вокруг базы — по едва различимой тропинке, которая тянулась вдоль старого, во многих местах повалившегося забора.
— Чинить надо, — сказал Неверов.
— Новый поставим, — решительно заявил Павел Ферапонтович. — Это будет намного быстрей и выгодней.