Лес был сырой, сумрачный, весь в ямах и канавах, с округлыми краями, поросшими травой. Неверов заметил, несмотря на густую траву, что ямы словно кто-то вымерил циркулем, такие они были одинаковые. Он наклонился, развел траву — и увидел прижавшиеся к земле чернушки, как бы затаившиеся от человеческих взглядов. Они были гладкие, разнокалиберные — размером от пуговицы до хорошей тарелки. Черные грузди встречались и по верху канав. Неверов пожалел, что идет с пустыми руками. Корзину не корзину, а уж пластмассовую-то сумочку мог бы захватить с собой в лес. Ошибался ведь этот Никита Никитович Бантышев: есть грибы, есть! Не белые и не подосиновики, но грибы все ж. И тут его взгляд вроде бы споткнулся о постороннее и даже невозможное в этом тихом, глухом и совершенно мирном месте — сбоку от тропинки массивно возвышался немного покосившийся бетонный «колпак» с двумя узкими прорезями. Неверову даже показалось, что в прорези, которая была ближе, мелькнул срез пулеметного ствола. Капонир!
В тот же момент все прояснилось и встало на свои места. Полузасыпанные землей, осевшие от времени окопы, траншеи, ходы сообщения — вот чем были раньше эти ямы-канавы.
— Ну да, — подтвердил его догадку Павел Ферапонтович. — Здесь проходила линия обороны. Последний рубеж, можно сказать. Ведь была вероятность, что они прорвутся сюда… Там же, — замдиректора показал рукой в сторону видневшегося за изгородью и неровным строем молодых осин здания столовой, — полигон для испытания мин и минометов…
— Да, — вспомнил Неверов, — не знаю, как быть, Павел Ферапонтович. В профкоме гора заявлений от семейных на июль. Говорят, прогноз хороший, вот и посыпались заявления. А тут эти, старики-пенсионеры… — Юрий Владимирович запнулся: если быть точным, то замдиректора — и старик, и пенсионер. По возрасту своему. И давно уж.
На базе звонко ударили в рельс, который висел у столовой: приглашали на ужин. Раз ударили, другой, третий. Павел Ферапонтович сделал вид, что прислушивается к звону и что нет сейчас для него важнее события, чем это протяжное гудение металла. Наконец сказал:
— Поговори с Землянниковым и Холмогоровым. За план, прежде всего, отвечают они. А семейный отдых — залог выполнения производственных заданий. Вот такая формулировочка тебя устраивает?
— Я тоже отвечаю за план. — Неверов обиделся.
— Отвечаешь, — согласился Павел Ферапонтович. — Только характер, как я вижу, у тебя нестойкий. Мягкий, — добавил он, подумав. — Ладно, пошагали смотреть, дальше.
Поздно вечером — уже крепко засумерничалось — Неверов направился к Землянникову. Домик директора стоял метрах в пятнадцати от моря. Такой же точно домик, как у всех семейных, только с дополнительной верандой, и на этой веранде Николай Евгеньевич сидел за столом на махровом халате, на шее у него висело толстое, тоже махровое, полотенце, и он пил чай из блюдечка, держа его на раздвинутых пальцах, а перед Землянниковым посвистывал и пускал пары электрический самовар. Лоб у директора был мокрый. Капли пота скопились и на подбородке.
Землянников вытер полотенцем лицо и снова обмотал махровым жгутом шею.
— Садись, Юрий Владимирович, — показал он на стул рядом с собой, — рад, что выбрался ко мне.
У самого моря перед директорской дачей горел костер. Оттуда доносились крики и смех. По черным стеклам веранды бегали красные отблески.
— Благодарю, — сухо ответил Неверов, — я на минуту.
— Ну-ну, — лицо директора стало скучным. — Выкладывайте, что там у вас.
Неверов пришел сюда, подготовившись к разговору и внутренне собравшись. Хватит, решил он, играть роль временщика и соглашателя. Или — или. Или он настоящий председатель профкома — со всей полнотой власти и решающим голосом в жизни заводского коллектива, или сию же минуту — в отставку. Неверов так и сформулировал: в отставку, чтобы прозвучало коротко и внушительно. «Во всяком случае, — собирался сказать Юрий Владимирович директору, — быть неудачной заменой Черкасову я не желаю. В его кресло сел по вашему настоянию, но покину это кресло по собственной воле, не дожидаясь отчетно-выборной конференции. Я инженер, и…»
— Да… чего я не сказал, но обязан сказать, Юрий Владимирович. — Директор перехватил инициативу, будто он вызнал, зачем пришел Неверов, или подслушал его мысли. — Пока вы еще плохой профсоюзный работник.
У Неверова ослаб и задрожал подбородок. Он постарался унять эту постыдную дрожь. Но директор, будто нарочно, вцепился взглядом в его непослушный подбородок. Безжалостно. И продолжал говорить резко, без какого-либо сочувствия к состоянию Неверова: