— Вот что я вам скажу, товарищ Прошляков… — начал Юрий Владимирович, еще не зная, что именно он заявит, как выпутается из этой неприятной со всех сторон ситуации.
— Да я понимаю! — перебил его Прошляков. — Все спешка, Юрий Владимирович. Дай, думаю, помою машину. Мне бы завтра еще затемно надо выехать. Договорился с ребятами… Извините, Юрий Владимирович. Жена говорит, переночуем на базе. Переночевали!
Женщина безмолвствовала и только глубоко вздыхала. Сейчас расплачется, подумал Неверов, и ему стало неудобно за такой свой наступательный раж. Что случилось, в конце концов? Подумаешь, преступление! Поднимутся волны — и все смоют. А ты на таком высоком градусе…
— Вы… это… уберите за собой, Прошляков… И тряпку…
— Обязательно! — горячо заверил его оператор. — Никаких следов. Только вы, Юрий Владимирович… пожалуйста… не дадут ведь проходу…
— Спасибо! — крикнула вдогонку женщина.
Через минуту, а то и меньше прошло — он успел лишь обогнуть купальню — Юрий Владимирович услыхал ее приглушенный смех и слова, которые не мог разобрать. Решил: надо мной смеются…
Он проснулся рано. За фанерной перегородкой ходила сестра-хозяйка. Потом послышался скрип стула, металлическое звяканье.
— Вы спите? У меня есть кофе с молоком. — Агния Семеновна подождала немного и опять спросила: — Спите еще, Юрий Владимирович?
Неверов промолчал. Домик для работников базы стоял в низине. За ночь простыни и наволочка отсырели. Он закинул руки за голову, ощутил теплую влажность подушки. Неправильно, что остался здесь. Надо было собраться с силами и вернуться домой. А то жена там в одиночестве скучает. И ему тут было невесело. Долго не мог заснуть, все вспоминал, как вернулся после института на завод, как работал в отделе главного конструктора. Интересная была работа — занимался фальцаппаратами для газетных ротаций. Чего-то, наверное, он стоил, потому что главный конструктор Волковатых хвалил, да вот тогда и пришла беда: умер, не дожив до семи месяцев, Димка. Они с Галей уже начали было тихо радоваться, что вытащили сыночка, одолели иммунные осложнения, но гемолитическая болезнь, оказалось, лишь притаилась перед новым, оглушительным взрывом…
Пока Галя лежала в отделении нервной патологии, он не мог трудиться с полной отдачей и сам попросился на тихое место — в нормировщики. Затем занимался автоматизацией центрального заводского склада мелких деталей и нормалей, успешно справился с этим делом и захотел вернуться в отдел главного конструктора. Но Волковатых уже перешел на преподавательскую работу в политехнический, а новый главный конструктор, Василий Николаевич Захаров, сказал: «Я, понимаешь, собираю с в о ю команду. Тебя я, старик, знаю плохо, тогда как задачи нам предстоят грандиозные». За какие-то полтора года, уже при Землянникове, Захаров из рядовых выскочил в главные конструкторы. Ну, не совсем в главные — пока исполняет обязанности. Но стремительное продвижение, видно, вскружило ему голову, если Васька — извините, Василий Николаевич! — начал изъясняться, как в кинофильме о современной технической и научной интеллигенции.
Пришлось идти на свободную должность в отдел главного технолога. С нее-то Землянников и сдернул его в профсоюзные деятели: «Вам уже за тридцать, Юрий Владимирович. Это, с одной стороны, немного. Но с другой… Охота вам, как смирной шахтерской лошади? Лопушок слева, лопушок справа — и вперед… по скучному кругу. Вы не сердитесь, но с этой низкой орбиты я вас столкну». — «Куда ж, Николай Евгеньевич?» — спросил Неверов. «Я хочу обеспечить вам карьеру. Собираюсь выдвинуть в профсоюзный комитет». Это ничем не грозило — в профкоме почти тридцать человек, дадут и ему какой-нибудь небольшой участок. Неверов улыбнулся: «Такая карьера, Николай Евгеньевич, меня не пугает. Разрешите узнать, за что эта милость?» Землянников подшучивал, вот и он отвечал ему соответственно. «Милость, вы считаете?» — в глазах Землянникова зажглось веселье: темно-коричневые зрачки стали рыжими. — Хорошо, пусть по-вашему… Вы, Неверов, похожи на доброго доктора, отсюда и моя милость, как вы изволили заявить. Достаточно?»
Сейчас Землянников говорит совсем противоположное. Но насторожиться надо было еще тогда: ведь уже знал, как молодой директор круто меняет курс завода и решительно обновляет кадры…
Тихо, стараясь не привлекать внимания Агнии Семеновны, Неверов стал одеваться. Отдернул белую полотняную занавеску. Машина стояла под окном; солнце уже взошло, и от резкого перепада температур — ночной, прохладной, и утренней, сразу же, с восходом, набиравшей стремительные градусы, — на крыше «Жигулей» блестела вода, выпуклое такое озерцо, а «молдинги», наоборот, затуманились. Вот за эти никелированные и хромированные пластинки, служившие якобы красоте машины, они с Галей были еще должны тысячу двести рублей.