На профсоюзной конференции, осенью, его избрали замом председателя. У Черкасова было трое замов: древний Долгополов, зам освобожденный, который вел финансовые и тому подобные дела профкома уже лет сто, и они двое, нештатные: Неверов и Елистратов, начальник производственно-диспетчерского отдела завода. У Елистратова висело на плечах столько общественных нагрузок, что еще одна ничего изменить не могла. И, как это ни странно, он прекрасно справлялся со всем, что ему выпало, в том числе и с председательствованием в садово-дачном кооперативе, и с организацией социалистического соревнования. А Юрию Владимировичу поручили заняться вопросами распределения жилья и условиями труда. Дело это было довольно хлопотное, особенно жилье, но он ввел в соответствующие комиссии своих подчиненных, и обе тихие, старательные женщины очень ему помогали…
Агния Семеновна все же услышала, что Неверов поднялся.
— Кофе будете? — опять предложила она. — С молоком. — Сестра-хозяйка была деятельной, энергичной работницей, но имела обыкновение говорить плаксивым голосом, и выражение лица ее было печально-страдающим. Считали, что именно этим она добивается для базы отдыха много из того, что дефицитно или не положено. Кто ж ей, такой несчастной страдалице, откажет?
— Спасибо! — крикнул Неверов в перегородку, оклеенную выцветшими обоями. — Сейчас приду. Только добреюсь. — Вот и он не хотел никакого кофе, а согласился: могущество слабости.
Пока брился, продолжал вспоминать свою «карьеру» В середине марта Черкасова настиг инфаркт. Вскоре стало ясно, что он благополучно выберется, однако Землянников и Холмогоров настояли избрать временным, так сказать, председателем Неверова. Мол, нужна действующая первая подпись на денежных документах; Долгополов отказывается ставить две своих — боится ответственности. И вообще, такое предприятие, как наше, во всех органах и инстанциях лучше бы представлять не заму, а п е р в о м у человеку. Солиднее, понимаешь? Неверов согласился, тем более что врачи насчет Черкасова обнадеживали, да и сам Черкасов держался молодцом: уже браво вскакивал с койки, тайком покуривал и громко смеялся над анекдотами, которыми угощали его многочисленные посетители.
Выполняя председательские обязанности, Юрий Владимирович не оставлял и своей основной работы. Но однажды зазвонил у него на столе телефон. Юрий Владимирович поднял трубку: «Слушаю» и поразился глубокому, совершенно искреннему изумлению, с которым директор спросил: «Неверов? Неужели Неверов?» Он немного растерялся: «Я это, Николай Евгеньевич. А что тут особенного?» — «Как что? Я думал, ты у себя в кабинете царствуешь?» — «Где это у себя?» — не понял Неверов. «Да в профсоюзе, где еще?» — «Я же временный председатель. Зачем мне место менять?» — «Н-да-а… — протянул Землянников. — Если считаешь себя временным, то верно: зачем? Извини за беспокойство».
На следующий день он снова позвонил Неверову и очень мирно поинтересовался: «А что, Юрий Владимирович, твои две дамы еще подчиняются тебе?»
Пока Неверов раздумывал: что бы это значило, какой тут кроется подвох, прозвучал еще один вопрос — резкий, с ехидцей: «Хочешь, я сейчас же приказ издам, чтобы они тебя посылали куда подальше?.. Что? Не принимаешь такой мой тон? Ладно. За тон прости, но я тоже кое-что не принимаю. Или — кое-кого. В частности, людей, пытающихся спокойно жить меж двух кресел».
От баночного кофе с молоком у Неверова почти всегда была изжога. И на этот раз без неприятностей не обошлось: болело и пекло под ложечкой. Под жалобный голос Агнии Семеновны он умудрился одолеть два стакана этого замечательного напитка, и морщился потом, и держался за живот, и пил воду, но отвратительное состояние только усиливалось. А утро расцветало буквально на глазах. Заголубел Медвежий ручей, пронизанный косыми лучами еще не высокого солнца; весело и приветливо звенели ржавые лодочные цепи; лодки рыскали на легкой волне, кланялись противоположному берегу и шуршали кормой о камыши; тихий ветерок раскачивал связки грибов, сохнущих на нитках, и несильно стучал ими в окна домиков.
Отдыхающие еще спали. Только около крайнего домика делали зарядку двое — голый по пояс мужчина, у которого при каждом движении вздрагивали и переливались тренированные мышцы, и девочка в сарафане. Высокая, полная, она лениво наклонялась в стороны, то в одну, то в другую, и каждый раз делала передышку, закидывая за плечо тяжелую косу, схваченную на кончике обыкновенным марлевым бинтом.