— Пойдем, пойдем, — приговаривал Неверов. — К отцу твоему пойдем. К директору. В партком. Куда угодно! Но ты, миленький, в июле здесь не будешь. Когда угодно, только не в июле. И бабка твоя, Куликовская, освободит место. А «генералы» приедут.
Он глядел на приближающегося отца мальчишки совершенно бесстрашными глазами и уже не боялся ни вранья этого малолетнего хулигана, ни повышенного родительского чадолюбия. Он в эту минуту понял, что «не навредить» — очень много. Но это свое открытие Неверов еще должен был отстоять перед директором, и тогда тот, может быть, скажет: «Знаете, Неверов, вы уже хороший профсоюзный работник». А если не скажет — тоже не беда.
РАЙСКАЯ ЖИЗНЬ
Вот как они с Аришей поступили: сняли с книжки пять с половиной сотен и махнули из своего сурового Пошехонья в далекий город Ялту. На юг, значит. Было это осенью, в сентябре, и Молотилов, скрывая тревогу, задумчиво сказал жене:
— А ведь мы с тобой, Ариш, вроде перелетных журавлей. Или уток.
Но жена, наоборот, совершенно спокойно ответила Молотилову:
— И чего ты страдаешь? На пенсию скоро, а ты ни одной пальмы, кроме фикуса, не видал. Как отпуск, так в деревне сестре крышу чинишь. Или у них же в старом колодце торчишь.
Конечно, Ариша кругом была права, да только в поезде до Москвы и в дальнейшем самолете Молотилова все равно грызла совесть. Пока он наблюдал за мелькающей между занавесочками природой или следил за медленными облаками под крылом воздушного лайнера, совесть то и дело задавала ему каверзный вопрос: «На каком таком основании ты тут, в тепле и уюте, когда вся остальная бригада завершает подготовку кровли заводского общежития к зимнему периоду? Спешно завершает, невзирая на северо-западный ветер и дождь пополам со снегом».
«Радикулит у меня, — разъяснял Молотилов совести. — Ревматизм тоже. Да еще этот… как его… осте-о-хондроз. В общем, суставы болят и не разгибаются. И потому я могу невзначай с крыши загреметь. А в Ялте есть лечебница. Вот тут написано — какая. — Молотилов прикасался к карману, где вместе с аккредитивом лежало врачебное направление, чтоб мог получить курсовку. — Авось вылечусь специальной грязью, тогда с меня и спрос другой».
Наверное, у совести была, в свою очередь, собственная совесть. От души отлегало. Склонив голову на плечо Арише, Молотилов начинал дремать, не обращая внимания на грозное бормотание четырех двигателей. Иногда он и засыпал всерьез, да почти сразу же просыпался из-за одного и того же короткого сновидения. Будто сидит он под вечер с сестрами и чаевничает. Руки гудят, колени ноют, в пояснице ломота, но тихо-тихо вокруг, и уж тот угол, где текла крыша, побелен. И вдруг под окнами, как угорелый, проносится соседский Егор на мотоцикле. Сколько раз ведь внушал ему, Егору: дуй отсюда за околицу, там, на грейдере, и ломай себе остриженную под нулевку голову. Устали люди, не понимаешь? И грязь во все стороны… Только у малого на руках повестка из военкомата — ничего уж он не слышит и никого не боится…
Денег на комнату не пожалели: пять рублей в сутки, зато море — вот оно, ста метров не будет до моря. Огромные туши кораблей, сменяя друг дружку, нависали над причалом. Из комнаты Молотиловых, расположенной на втором этаже, — с балкончиком, имеющим чугунное фигурное ограждение, с широким окном, в котором еще со старых времен сохранились многие цветные стеклышки, — если вытянуть шею и скособочиться, запросто читались названия кораблей: «Леонид Соболев», «Узбекистан», «Советская Латвия»… И другие стояли у причала корабли — поменьше, без иностранных и собственных пассажиров, то есть рабочие: буксиры, гидрометеослужба, рыбацкие. А дальше еще прыгали на волнах белые катера — прогулочные и для коротких путешествий.
Как все люди, Молотиловы тоже совершали прогулки и путешествия. Например, в Ливадию и к Ласточкину гнезду. Если со всей откровенностью, эти странствия Молотилову не понравились. Сильно пахнет селедкой и мокрым железом. А потом, всю видимость в сторону берега застят те, что с фотоаппаратами. Выстроятся вдоль борта плечом к плечу и снимают в свое удовольствие. А в сторону моря наблюдать нечего — волны и волны, как на картинах художника Айвазовского. Кстати, на одной экскурсии им сказали оригинальную новость, что этот Айвазовский рисовал море по памяти. Сидел в комнате, отвернувшись от окна, чтобы живые и натуральные волны не мешали его воображению, и рисовал. Молотилов подумывал — и Ариша не возражала — тоже купить фотоаппарат, чтобы иметь право стоять у самого борта и видеть все красоты берега. Но не купил, хотя денег было достаточно, потому что не за тем приехал. Ведь мало нажать на кнопку, еще надо вытерпеть очередь в фотоателье, да не одну — две: сдать пленку и получить обратно. И снимки печатай, иначе зачем кутерьму затевать? А он прибыл лечиться, и — тьфу-тьфу! — здоровье уже пошло на поправку.