— Я готов. Можем ехать, — отрывисто и сухо произнес Серебрянский, появляясь на крыльце. Но как только повернул голову к окну, занавешенному густым тюлем, на его вытянутом худом лице появилось выражение нежности.
— Не волнуйся, Дашенька, к семи я вернусь, — обращаясь к этому окну, сказал Серебрянский.
Обратный путь оказался более трудным. На лесной просеке ветки подлеска царапали краску на бортах «Нивы», а пни, плохо различимые в густой траве, задевали защиту картера. При каждом ударе Захаров болезненно морщился. Пока ехал, он вспомнил еще с десяток неотложных дел, которые наверняка перехлестнут и рабочее время, и юбилейное заседание — останутся на вечер.
Серебрянский царственно возвышался справа от Василия Николаевича. Тонкий, с горбинкой, нос. Худая, жилистая, коричневая от густого загара шея. Белоснежный воротник накрахмаленной рубашки. «Если быть объективным, — думал Захаров, поглядывая на Ростислава Антоновича, — то наш офсетный агрегат с газовой сушкой значит гораздо больше, чем та знаменитая машина Серебрянского. Да, она практически не уступала зарубежным, а наша превзойдет уровень лучших мировых образцов». И вот, вместо того чтобы доводить до ума грядущее чудо полиграфической техники, он должен выполнять роль извозчика?.. «Не волнуйся, Дашенька, к семи я вернусь», — вспомнились Василию Николаевичу слова Серебрянского. Но ведь и у него есть своя Дашенька по имени Елизавета, которая не в редких случаях, а, считай, каждый вечер ждет с нетерпением мужа. И сын есть. Он тоже ждет отца. А у Серебрянского, кажется, детей нет. Впрочем, такие подробности Захарову были неизвестны: когда Ростислав Антонович ушел на пенсию, сам Захаров работал всего-то замом у начальника сборочного цеха, так что их производственные пути пересекались редко, а семейные вообще никогда.
С каждой минутой настроение у Захарова становилось все хуже и хуже. И когда, наконец, выскочили на шоссе, он погнал «Ниву» с максимальной прытью. И он, и Серебрянский всю дорогу молчали. Только где-то на городской окраине Ростислав Антонович, склонив ухо к плечу, произнес:
— Теперь я точно могу сказать: у вашей машины не работает правый передний амортизатор.
Он произнес это торжественно, точно совершил открытие, которое так и просится в государственный реестр.
— Спасибо, — поблагодарил Захаров.
В проходной вахтер передал записку от Павла Филипповича. «Вася, родненький, читай это мое послание — и не падай в обморок. Меня вызвали в райком. Конечно, к торжеству постараюсь вернуться, но в оставшееся время командуешь только ты. Да, судя по всему, придется собраться нам не в Доме культуры, как намечали, а в конференц-зале. Звонил директор и просил механические цехи закончить план аврала сегодня, так что основная масса людей будет занята допоздна. Конференц-зал хоть и невелик, но очень уютный, Вася… Чуть не забыл: тебе от Землянникова особый приказ — подготовить к его завтрашнему возвращению всю-всю документацию на новый офсетный агрегат. Радуйся!..»
В обморок Захаров падать не стал, но и радости не испытал тоже, хотя «особый приказ» директора мог означать лишь одно: коллегия министерства утвердила программу, и теперь он может заняться агрегатом вплотную, не распыляясь на мелочи.
— Пойдемте, — позвал он Ростислава Антоновича, который тихо стоял в стороне и ждал.
Будто чужой в этих стенах, Серебрянский осторожно двинулся вслед за Василием Николаевичем по мраморным плитам темноватого фойе. Здесь, а потом в коридорах и на лестнице, которая вела к конференц-залу, им встречались работники заводоуправления и кое-кто из цеховых; они здоровались с Захаровым, а на Серебрянского глядели с той малой долей любопытства, которая адресуется посторонним. Дважды на их пути попадались объявления о торжественном заседании — с портретом Ростислава Антоновича, но портрет, очевидно, увеличили с давней фотографии, и потому сходство с оригиналом было весьма отдаленным.
Серебрянский по-своему оценил ситуацию. Слегка улыбнувшись, он сказал:
— Не узнают меня. Много молодых, вот почему…
Этим объяснением он отстранил возможность того, что на заводе его просто забыли.