Мастер Шишкин умер от туберкулеза, а Сема Кулешов погиб в сорок четвертом, в начале июля, под Минском. Вот как раз его орден Славы…
Серебрянский постоял немного перед шкафом, в котором на стеклянных полочках лежали награды погибших, И не пошел дальше, а вернулся на несколько шагов назад, где мельком увидел большую фотографию: инструментальный цех накануне войны. Ребята выстроились в ряд. Головы повернули направо — наверное, кто-нибудь велел им так сделать. И вскинули подбородки. Над этим снимком в окантованной желтым металлом рамке была спрятана под стекло газетная вырезка: «Нам предстоит большая и упорная работа. Мы должны подготовиться к выполнению ответственного заказа, серьезной программы 1941 года, в которую входит освоение и частичный выпуск в эксплуатацию гигантских машин-уникумов…» Тогда Ростислав Антонович работал уже в конструкторском бюро и, естественно, рассматривая фото, не нашел себя среди инструментальщиков.
«Вот, — подумал он, — с некоторым допущением можно посчитать, что я не в музее, а в машине времени. Повернусь налево — двенадцать лет долой, направо — скачок на две пятилетки. Могу уйти в гражданскую войну, когда еще и завода-то не было, а были мастерские, делавшие плуги и некоторый другой сельскохозяйственный инвентарь. Захочу — погляжу на себя, каким был перед уходом на пенсию. Пожелаю — снова стану женихом Даши…»
Дальше начинался раздел «Сорок первый год», но в нем не было макета машины-уникума. Там стояли два миномета — две обыкновенные трубы разных диаметров, укрепленные на простых стальных плитах. Экспонаты, представленные в натуральную величину.
— Анна Трофимовна, — позвал Серебрянский, — а не позвонить ли нам Захарову?
— Сейчас поищу его, Ростислав Антонович, — донесся голос Полозовой из-за перегородки, не доходящей до потолка. За перегородкой у нее было что-то вроде небольшого кабинета. — Только вы не сердитесь, Ростислав Антонович. Такая запарка на заводе, такая запарка…
А он и не сердился. Лично он мог бы обойтись без этого юбилея. Разве это его инициатива? Занимался дачным хозяйством: с утра прополол грядки, разбил новую клумбу перед крыльцом — попросила Даша, чтобы сделал эту клумбу, потому что пустовало пространство. Конечно, он догадывался, что на заводе не забыли про его семьдесят пять лет, ждал «Делегации», телеграммы — в крайнем случае — на цветном поздравительном бланке. Но вот приехал за ним этот молодой человек, Захаров, и…
— Ростислав Антонович, вы знаете, я в недоумении. Никто не отвечает. Ни Павел Филиппович, ни Василий Николаевич. Я сейчас позвоню в партком. — Полозова вышла из своего закутка, вид у нее был растерянный, хотя Анна Трофимовна и улыбалась. — Может быть, я все же заварю чай? У меня индийский, со слоником. И печенье есть. Польские крекеры…
— Крекеры! Благодарю вас за крекеры, — густым баритоном, начальственно, как в прежние времена, пророкотал Серебрянский. — Но, простите, Анна Трофимовна, не чай с печеньем — причина моего появления здесь. Вы же понимаете… Нет-нет, вы, конечно, ни при чем…
Анна Трофимовна опять стала звонить. Иногда он слышал не только скрипучее проворачивание телефонного диска, но и голос Полозовой. Слов Серебрянский не различал, а по интонации догадывался, что ничего ей пока не удалось выяснить. И он снова двинулся вдоль витрин, полок и шкафов. Ходил неторопливо, размеренно. Туда и обратно, туда и обратно. И, вышагивая таким образом, вдруг вспомнил, как они с Колькой Земсковым пригласили на картошку и сладкий чай Дашу и Аню Полозову. Чай, кстати, был на сахарине. И все это они добыли (мягко говоря!) в итээровской столовой, куда им путь был заказан. Серебрянский втиснул между прутьями решетки на окне столовой жестяную кружку и дотянулся до крана бачка со сладким чаем. Данную операцию он проделал четырежды, сливая чай в кастрюлю. А Колька Земсков в это время применял на практике свое изобретение, родившееся по принципу «голь на выдумки хитра»: пробив доску длинными гвоздями, заостренными, как иголки, спустил ее на веревке через вентиляционное окно в подвал столовой, где, как им было известно, навалом лежала картошка.