Они пошли в так называемый директорский буфет и взяли в долг бутылку шампанского и плитку шоколада «Гвардейский». Руки не слушались Серебрянского, когда он, шелестя станиолем, разворачивал шоколад. Он опьянел, еще не выпив и глотка. Тут в буфет заглянул Ивашевич, все понял и, скрывая обиду, весело спросил: «Меня-то могли оповестить? Или зазнались?» — «Ты! Ты! Знаешь, кто ты?!» Язык не подчинялся Серебрянскому. «Не надо, Антоныч», — попросил Саша. А у Матвея Кашкарова от испуга в одну секунду постарело лицо; щеки поползли вниз, глаза, только что сверкавшие затаенной слезой от долгого недосыпа, погасли. «Не трогайте вы его, — попросил Кашкаров. — Ростислав Антонович, не трогайте. Не то время, чтобы вязаться с дерьмом…» На заводе недавно сняли главного конструктора — за «низкопоклонство», было известно, что к его увольнению приложил руку Силантий. «У тебя нет сердца, — сказал Ивашевичу Ростислав Антонович, — у тебя в груди… помпа. — Он вроде бы обрел над собой власть. В голове прояснилось, речь стала твердой. — Зачем оклеветал Крогиуса?» — «Пом-па! — внезапно запел Троицкий. — Пом-па! Тебе не хочется покоя. Пом-па…». — «Хороши, ничего не скажешь, — кривя губы, произнес Ивашевич. — Хороши. Но победителей не судят. Я понимаю. Вот вы и распоясались». — «Пошел вон, Силантий! — закричал Ростислав Антонович. — Прочь!» — «Какой же ты барин, а? — подчеркнуто удивился Ивашевич. — Смотри-ка! Их сиятельство гневаются…»
Потом начались большие неприятности. О том, что появился, работает — здорово работает! — новый советский офсет, словно бы и забыли. Завод стонал от комиссий, разбирательств, заседаний. Тогда-то в легком у Матвея Кашкарова впервые «проснулся» осколок. Лежал себе и лежал после войны в капсуле, не откликался на самую тяжелую работу, а вот нервотрепки не выдержал. Матвея положили в госпиталь. Троицкому объявили строгий выговор. А Ростиславу Антоновичу пришлось хуже всех: исключили из партии. Вечером, после заседания парткома, к нему домой постучался Троицкий: «Антоныч, я еду в Москву. Давай вместе. Надо добиваться правды». — «Кто ж меня станет слушать, Саша? Космополит — раз! Скрыл свое социальное происхождение — два. И так далее…» Троицкий настаивал: поехали, разберутся, и Ростислав Антонович уже стал колебаться. Показалось, что и на самом деле надо ехать в Москву — бороться, доказывать свою правоту и незаслуженность наказаний. Уж машина-то не виновата, а ее собираются перечеркнуть. Это выгодно Ивашевичу, а он забрал в свои руки такую власть на заводе, что его побаивается и директор…
«Утром, Саша, решим окончательно. Я еще подумаю», — сказал Серебрянский. Но утром пришлось вызывать «скорую помощь» к Даше: у нее отнялась правая сторона. Врачи без долгих колебаний определили: инсульт. А как прожил следующие три месяца, Серебрянский потом представлял себе смутно. Он с трудом устроился чертежником в одну захудалую контору, а все свободное время проводил в больнице. Когда, наконец, Дашу выписали, она еще не разговаривала. Врач сказал, что ей двадцать четыре часа в сутки нужен свежий воздух, лучше — лесной. Ростислав Антонович решил, что построит дачу. Где он возьмет деньги, материалы, землю под дачный участок, получит ли вообще разрешение — все это не имело значения. Найдет, добьется, вырвет — лишь бы поднять на ноги Дашу.
Он привез жену из больницы, уложил на диван, по самое горло укутал одеялом и открыл настежь окно. Ростислав Антонович хорошо помнил, что день был пасмурным, то и дело принимался моросить дождь. В такую погоду его радиоприемник был особенно чувствительным: станции налезали одна на другую. Серебрянский пытался «отстроиться» — вырвать из суеты голосов и музыки какую-нибудь спокойную и приятную мелодию. Даша смотрела на него и тихо улыбалась. «Тебе ничего не надо?» — спросил Ростислав Антонович. Она покачала головой. Он продолжал крутить ручку настройки, щелкал клавишами диапазонов и прислушивался, не закипел ли на кухне чайник. Наконец чисто прорвалась какая-то станция, но музыка тут же и кончилась. Это был УКВ-диапазон: начали передавать последние известия для местной печати. Диктор произносил слова четко, отрывисто, дважды повторяя названия населенных пунктов, имена, фамилии. «Аб-зац. Новое, новое… — д е р е в я н н ы м голосом сказал мужчина. — Государственные премии в области науки и техники получили… Две точки… Повторяю: две точки…» Ростислав Антонович хотел выключить приемник, но тут на кухне заголосил чайник — он был со свистком, и пришлось бежать на кухню, чтобы свист не беспокоил Дашеньку. Когда Серебрянский вернулся, неся в одной руке чайник, а в другой доску с сыром, масленкой, ножом и целым батоном, из приемника доносился тот же бесцветно-отрывистый голос: «…по буквам… — вещал этот голос. — Софья… Елена… Римма… Егор… Борис… Риголетто… Ялта… Николай…»