— Чего им там надо? — с тревогой спросил Захарова шеф-монтажник Троицкий. — Зачем они газ-то перекрыли?
Александр Сергеевич Троицкий был при полном параде: в двубортном темно-синем костюме, слева — орден Ленина и Трудового Красного Знамени, справа — медаль государственного лауреата; под нею еще четыре, рангом пониже, однако тоже почетные медальки — выданы на ВДНХ.
— Кто их знает, — Захаров пожал плечами. В отличие от Троицкого, тревоги Василий Николаевич не испытывал. Ну, закрыли пожарные вентиль — к прибытию министра все равно откроем. Во время выставки министр находился в отъезде, вчера вернулся и объявил, что обязательно хочет посмотреть новый офсетный агрегат в действии. А для этого нужен газовый подогрев.
— Нет, Вася, ты зря благодушно настроился, — сказал Троицкий. И крикнул пожарным: — Эй, ребята, вы там не балуйте! Нам газ еще потребуется!
— Я разберусь, — успокоил его Василий Николаевич, — а вы, Александр Сергеевич, приступайте к работе.
— Есть, товарищ главный конструктор! — Троицкий поднес согнутую ковшиком ладонь к виску. — Особых указаний не будет?
Эту странность поведения своего бывшего бригадира Захаров, конечно, знал: сборкой Троицкий занимался в нормальной рабочей спецодежде — комбинезон с десятками, наверное, карманов и клетчатая рубашка с преобладанием темного цвета. На голове засаленный берет. «Я, — говорил Троицкий, — как в прошлом вратарь Лев Яшин: выхожу на игру всегда в одной форме». А начиная демонтаж машины, он, как сегодня, являлся на работу в нарядной одежде, с наградами. И никто не понимал смысла, содержащегося в этих переодеваниях. Смысл же наверняка был; Александр Сергеевич — веселый человек, но просто так потешать людей не станет.
— Ну, вот и порядок, — услыхал Захаров голос майора. — Обыкновенный, кажется, кусочек свинца, но сила в нем огромная, потому что — пломба.
— Как в пуле, — сказал сержант Шумилин. Пошутил, видимо. И только в этот момент до Василия Николаевича дошло, какой удар нанесли ему пожарные.
— Что ж вы наделали? — задыхаясь от обиды, воскликнул Захаров. Отвел взгляд от пломбы — и в зрачки его укололи острия звезд с погон майора. (Пожарный начальник едва достигал подбородка Василия Николаевича, и Захаров поневоле смотрел сверху вниз на маленького майора в мешковатом мундире не первого срока носки.)
— Хороший оттиск на пломбе? — не отвечая на его вопрос, обратился майор к сержанту.
— Вполне явственный, — ответил Шумилин, косясь веселым взглядом на Захарова.
«Нет, не веселым, — поправил себя Захаров, — нахальным. Так будет верней: нахал этот малый».
— Что ж вы наделали? — повторил Захаров, теперь уже с тоскою. А затосковать ему было с чего. Газовый подогрев — тот самый гвоздь в этой офсетной машине, на котором держится ее новизна. Недаром ведь даже тихие японцы приходили сюда, как на утреннюю молитву, каждый выставочный день спозаранку. Наблюдали, расспрашивали, проверяли, действительно ли высохла краска первого прогона, не размазалась ли при втором, и непривычно громко восхищались: «Ма-а! Мэдзураси!» Переводчик объяснил Захарову, что это слово означает «Изумительно!»
Вот тебе и изумительно! Директор завода, конечно, не простит такого промаха. Захаров вроде бы даже услыхал голос Землянникова, гремящий на весь завод по селектору: «А я-то на вас понадеялся, оставил на выставке за себя, Василий Николаевич. Доверил, понимаете…» И наверняка устроит прилюдную словесную порку: мол, я думал, что у нашего главного инженера две руки — главный конструктор и главный технолог. «Оказывается же, наш главный инженер, товарищи, управляет производством одной левой». Больно будет и главному инженеру, и ему, Захарову. Иной раз думаешь: лучше бы премии лишиться, а еще лучше — назад, в сборочный, чем слушать, как тебя разделывают под орех, с подковыркой.
— Что ж вы наделали?! — в третий раз, уже со злостью, произнес Василий Николаевич.
Майор снова промолчал, а сержант Шумилин изобразил на своем толстощеком лице придурковатость.
— Мы — люди маленькие, — сказал он, — нам приказали, мы выполнили.
Майор поморщился:
— Помолчали бы, Шумилин!
Голос у него негромкий. И вообще, маленький майор со страдальческим выражением язвенника на широком лице не производил впечатления грозного начальника. Однако сержант мгновенно, как говорится, слинял. Вытянув руки по швам и постным голосом, без особой охоты, однако в то же время заискивающе, откликнулся:
— Слушаюсь, помолчать, товарищ майор!
Захаров тоже сменил тон.
— Я вас очень прошу… Понимаете, для завода очень важно… Приедет сам министр, и мы должны показать ему машину во всей красе. А без газового подогрева на ней многокрасочная печать невозможна. Мы использовали тут совершенно новый принцип… — Забыв о том, что собирался выступать в роли униженного просителя, Захаров оживился. — Никто больше не сумел, а мы смогли. Моментально сушим газом, и сразу же прогон второй краской. Понимаете? Не надо ждать, терять время… В общем, и так далее…