И все же Захаров завидовал тем, кто и на родном и на иностранном языке умел говорить складно, бойко, легко, а не натужно, как он, кто облекал свои мысли в нарядную одежду. Им было легче, их лучше слушали. Вот этот желтоглазый рыбак произнес глубокомысленно насчет того, что рыба, как и люди, ловится на несчастье, и ясно каждому, с кем имеешь дело; не ошибешься, если скажешь: думающий человек, с воображением, жизненным опытом, способный формулировать широко и неординарно. За несколькими произнесенными им словами возникает множество картин. Сидят рыбаки в шубах у зимних лунок. Окуни и лещи задыхаются от недостатка кислорода, вот и становятся легкой добычей. И на мотыля или за червем кидаются потому, что голодны…
Землянников тоже говорил ему: «Это правильно, что по одежке встречают, а по уму провожают. Но вы учтите, Василий Николаевич, что встречи нынче длятся недолго, регламент на совещаниях жесткий. Если не умеете четко излагать свои мысли, никто не успеет распознать, какой вы конструктор».
— Дай-ка и мне закурить, Витя, — попросил Захаров. — Есть у тебя?
— Две пачки купил, Василий Николаевич. Только не надо, если не курите. Вам-то чего нервничать?
Озолин, пожалуй, и не знал про эти и. о.
Захаров вернулся в павильон, в его скучную полутьму. Там уже разобрали на основные узлы другую офсетную машину — небольшую, для районных газет. Про нее японцы тоже говорили: «Мэдзураси!» — но без придыхания и без того восторга, с каким отзывались об огромном многокрасочном агрегате Захарова. Александр Сергеевич Троицкий, сняв пиджак, управлял действиями подъемного крана и такелажников, грузивших на платформу тягача контейнер. Какой-нибудь говорун, с огорчением признался Захаров, красиво, звонко сравнил бы Троицкого с дирижером. Накрахмаленная белая рубашка, плавные или, наоборот, резкие, решительные движения рук. И шею Троицкий вытягивает, как дирижер, — оставаясь на месте и в то же время устремляясь туда, где происходят основные события. Контейнер, набрав высоту, замер на несколько мгновений, и Троицкий надолго застыл, поднявшись на носки черных лакированных туфель. А ведь тяжело ему так стоять даже несколько секунд, потому что весит Троицкий за центнер, не меньше. Контейнер пошел вниз — Александр Сергеевич наконец расслабился и опустился на полную ступню.
Но он бы, Захаров, сравнивать Троицкого с руководителем оркестра не стал. Язык бы у него не повернулся соврать насчет дирижера. Вон как Александр Сергеевич рухнул пятками на цементный пол: землетрясение среднего масштаба. И галстук отбросил к черту, и шею от пота вытирает не каким-нибудь батистовым платочком, а пятерней. Кто угодно он — медведь, штангист, зубр из Беловежской Пущи, только не дирижер.
Захаров приблизился к Троицкому:
— Александр Сергеевич, вы уж мне только. По секрету. Почему собираете в спецовке, а на демонтаж обязательно приходите при параде?
— Какие-то ты глупости, Васька, говоришь, — серьезно произнес Троицкий. — Какой парад? Чего выдумал?
Неказистая фигура пожарного начальника все еще маячила поблизости от газового ввода. Захарову хотелось смотреть на свою красавицу машину, разглядывать ее могучий корпус с идеально выверенными дизайнерами линиями. Нравилась она ему, машина, как нравится всякое совершенное создание. А глаза сами тянулись к майору, били по нему бессильной злостью.
— Я же помню… когда еще учеником у вас был… Тоже на демонтаж в новом костюме являлись. Признайтесь, Александр Сергеевич, в чем дело?
— Ладно, Василий, — Троицкий усмехнулся. — Только ты никому, да? Поклянись…
— Еще бы, Александр Сергеевич! Буду нем как рыба.
На круглом, в глубоких морщинах, лице Троицкого появилось детское выражение. Он пригладил свои густые, коротко остриженные волосы. Зачем-то откашлялся, как на собрании.
— Чтоб она меня не узнала, вот зачем наряжаюсь я, Вася. А-то ведь обидится.