Тетю Машу я любил, а Семена Лазаревича возненавидел. У тети Маши были теплые руки. Она подкармливала меня и мою сестренку. Ее дочь Тамара добровольно ушла на фронт и воевала в «пулевой бочке». Так мне услышалось, когда тетя Маша рассказывала маме: «От Томки треугольник пришел. Коротенький. Жива-здорова, а служу в такой-то п у л е в о й б о ч к е». До этого мне были известны три вида бочек. В одну после дождя стекала с крыши вода. В другой мама квасила капусту. Третьего вида бочка плавала по морю вместе с сыном царя Салтана, которого потом назвали князем Гвидоном. Тамарина п у л е в а я бочка в моем воображении приближалась к гвидоновской: и в той и в другой должно было быть очень страшно.
Ненависть к Семену Лазаревичу выросла из бессонницы. Тетя Маша «работала» трикотаж на круглой вязальной машине, стоявшей за стеной, у которой я спал. Так приятно было слышать ее «жик-жик» и думать о чем придется, а потом, когда «жик-жик» часов в десять кончалось, тихо и сладко засыпать. С появлением сумасшедшего все изменилось.
Шел уже одиннадцатый час, я размышлял о том, как это так случилось, что сразу пропали без вести два солдата — мой отец и муж тети Нади из двухэтажного дома, что против госпиталя. Один, конечно, мог затеряться. Я сам однажды заблудился в Сокольниках. Но двое?.. Настенные часы прохрипели двенадцать раз. За стеной продолжалось: «жик-жик». Я морщился, сжимая веки, переворачивался на спину, потом на живот, пытался заснуть на боку — безрезультатно. Мой отец и муж тети Нади отправились в разведку, а компас забыли. Под огнем фашистов я перебрался через линию фронта и принес им компас, котелок с американской тушенкой и две фляжки воды. Мы вместе вернулись к своим, я остался на фронте с папой, а маме отправил письмо с обратным адресом: п у л е в а я б о ч к а номер двадцать пять, чтобы она не сердилась и больше не щипала меня с вывертом… А Семен Лазаревич за стеной все еще «работал» трикотаж: жик-жик, жик-жик…
Через несколько дней мама заметила: я не высыпаюсь, и направилась к соседям. Я лежал в кровати и слышал их громкий разговор.
— Что вы делаете, Семен Лазаревич?
Жик-жик.
— А что я делаю?
Жик-жик.
— Ребенка мучаете, вот что.
Жик-жик.
— Я? Мучаю?
Жик-жик.
— Хулиган! Я пойду в милицию. Я пойду к фининспектору. Я найду на вас управу. В нашей стране никто не имеет права обижать сирот!
Жик-жик.
— Она пойдет в милицию! Готыню! Она пойдет к фину! Ой, не пугай меня! Готыню!
Жик-жик.
— Что вы все время призываете бога? Вот увидите, он вас накажет.
Жик…
— Хорошо, пусть будет по-вашему. Я перенесу машину в другую комнату из уважения к сиротам. Но не думайте, что я испугался. Да!
На следующую ночь я совершенно не мог заснуть. Пуще прежнего вертелся, ждал, вслушивался. Но «жик-жик» за стеной молчало.
…Потом Семен Лазаревич купил себе трофейный мотоцикл «харлей». Было это уже в сорок пятом году. Мотоцикл сиял черной краской, слепил глаза хромировкой. Он стоял посреди двора и свидетельствовал о полном сумасшествии Семена Лазаревича: ведь тот не умел на нем ездить. Каждый день, обычно к вечеру, Семен Лазаревич садился на мотоцикл, гляделся в большое зеркало, установленное на руле, вставлял ключ в замок зажигания, поворачивал его — и мотоцикл начинал тарахтеть. Затем Семен Лазаревич в упоении сигналил, крутил рукоятку газа, включал и выключал сцепление, что-то кричал, а «харлей» оставался на месте, так как был приподнят на колодках. Колеса его бешено крутились, дым и бензиновая гарь заполняли двор и выползали на улицу.
К тому времени Семен Лазаревич еще больше растолстел. Теперь лысину его не украшали по краям кудри — она сияла безбрежно. Семен Лазаревич, сверкая лысиной, смеялся, ерзал на кожаном сиденье своего мотоцикла, звал меня «покататься» — сзади у «харлея» было место для пассажира, при этом он вжимал голову в сведенные плечи и наклонялся вперед, — и я догадывался, что в своем воображении сумасшедший мчится с дьявольской скоростью. Так длилось с полчаса, потом он слезал с мотоцикла, накрывал его брезентом и шел «работать» трикотаж. «Жик-жик» уже не мешали мне спать, они звучали в отдалении, глухо, едва слышно. Мама говорила, что Семен Лазаревич миллионер. Еще она говорила, что он спекулянт. Ни презрения, ни ненависти, ни даже осуждения в ее голосе я не слышал. Впрочем, и зависти не было. Мы в то время уже не голодали: получали пенсию за отца, мать работала на фабрике, вымерзшие яблони вырубили и сажали картошку.