— Погоди, придет лето, и ты вовсе у нас расцветешь. Поедут детишки в свои лагеря — тут уж не зевай. Сколько пионеров, октябрят — столько фотографий. И в детсадике любая мамаша не поскупится, чтобы чадо свое запечатлеть. Деньги, они не помешают. Деньги…
— Что ты — деньги, деньги, — оборвал его Котов.
Волин не обиделся:
— Ладно, Володичка, трудись из любви к искусству. А там мы посмотрим, какая она любовь — до гроба или мимолетная.
Больше спорить с Волиным Котов не стал: его не переубедишь. Пусть тешится мыслью, будто все на один лад скроены. А он, Котов, новое свое дело полюбил искренне, глубоко. Не уставал удивляться, когда в ванночке с проявителем на чистом листе бумаги начинали проступать контуры лица. Из «ничего» вдруг появлялись глаза, губы, нос. Сначала серые, плоские, они постепенно приобретали объемность. Еще несколько секунд — и вот уж смотрит на Владимира неизвестно откуда взявшийся человек. Живой. Похожий только на себя…
Правда, как и прежде, Котову приходилось собирать заказы на увеличение фотографий, однако теперь работалось намного веселее. Однажды вернулся из поездки и рассказал Волину о пареньке, которого встретил в Дягунове, на переправе.
— Такой, понимаешь, некрасивый вроде паренек. Словно природа его специально обошла своей милостью. И рот большой. И скулы выпирают. Нос приплюснутый, как у боксера. А глаза, Петя, такие сияющие, такие глубокие, что вглядишься в них — и понимаешь: счастливый человек.
— Ну и что? — спросил Волин. — Зачем ты мне про глаза?
— Как зачем? Я его сфотографировал. Еле уговорил: отбрыкивался малец. Два часа потратил. И так и этак снимал. Но зато смотри, как он у меня получился!
— Ты даешь! — рассердился Волин, не поглядев на снимок. — То-то заказов из Дягунова мало. А это Котов творчеством, простите за выражение, занимается. Мы ведь без штанов из-за твоих пареньков с переправы останемся. Бери путевку в Зеленые Дворики и смотри мне, чтобы без фокусов. План и зарплата фокусов не понимают…
Расстроился Котов после этого разговора так, хоть работу совсем бросай. С этой мыслью и приехал он в Зеленые Дворики. Дом Марии Федоровны стоял на дальнем краю села, и Владимир постучался к ней уже под вечер. Хозяйка засветила керосиновую лампу, усадила Котова за стол, и, пока разыскивала мужнину фотографию получше, он разглядел, что живут тут совсем небогато. Даже подушку на кровати заменял сложенный вдвое ватник. Столешница и пол были выскоблены до белизны. Половик, наискось пересекавший комнату, тоже был чистым-чистым, только очень мохнатым от ветхости. Углядел Владимир и три пары стареньких сандалий, стоявших у порога. Дети, наверное, спали на печи — там иногда шевелилась линялая занавеска.
«Какое тут может быть богатство, — подумал Котов, — если женщина без мужа их растит?» Он решил поставить в заказе на портрет самую низкую цену, какую только позволял тариф, полез за бланком, но тут его внимание привлекла вышивка на полотенце, перекинутом через металлическую спинку кровати: два петуха с радужными хвостами стояли друг против друга, круто изогнув шеи. Сначала Котову показалось, что это вовсе не вышивка, а рисунок, сделанный какой-то редкой — светящейся — краской: так ярко горели хвосты петухов и так сочно зеленела трава. Он протянул руку, легко прикоснулся к полотенцу. Хозяйка заметила его жест.
— Хорошо? — в вопросе Марии Федоровны была нескрываемая гордость. — Сама. До войны еще. — Она глубоко вздохнула. — Очень Василь Василич любил мои вышивки. Уважал. Все шутил, что и замуж взял из-за моего мастерства, а так бы в мою сторону и не поглядел бы…
Она положила перед Котовым несколько фотографий:
— Вот он, Василь Василич мой.
Как почти все старые снимки, они пожелтели. Некоторые покрылись трещинами. Одну из таких — с паутиной трещин — Владимир выбрал для увеличения: тут хозяин улыбался. А отретушировать Котов решил собственноручно.
— Можно, — попросила Мария Федоровна, — чтобы он на портрете постарше вышел?.. Я вон какая, а он все молодой и молодой…
— Вы еще хоть куда, — сказал Котов. — Вы еще в невесты годитесь. — Захотелось подбодрить женщину.
— Отневестилась, — сухо произнесла хозяйка. — Кому я нужна? И молодых, и бездетных вон сколько… Да и не пошла бы я замуж, коль кто бы и посватался. Нет ровни Василь Василичу!
— Чем же он так хорош был? — спросил Котов без интереса — для формы, потому что знал по опыту все объяснения: мол, и доброты-то необыкновенной был человек, и работящий до упадку, и умелый, и сильный, и красивый… Но услыхал лишь тихое: