— Любил он меня…
Мария Федоровна предложила:
— Может, покушаете. Картошечка есть. Щи суточные… Я быстро соберу, а!
Котов не решился отказаться. Пока хозяйка хлопотала, он любовался вышивкой, а Мария Федоровна вспоминала:
— У нас до войны что на той выставке. И наволоки, и полотенца. И заместо картинок на стены я повышивала. И солнце в избе через мои изделия всеми цветами горело…
Котов огляделся:
— Куда ж все исчезло?
— А расторговала. Деньги нужны были. Вот и отвезла все на базар. Чуть с руками не оторвали! — Мария Федоровна оживилась. — Я даже испугалась: перебивают друг дружку, сами цены набавляют. Видали такое? А один старичок говорит: привози еще, мол. Твой, говорит, товар — большая редкость.
— Привезли? — Котову вдруг захотелось, чтобы Мария Федоровна ответила: да, так оно и было — днем и ночью вышивала, поддерживала себя и детей своим редким уменьем.
Но хозяйка отрицательно покачала головой.
— Что так? — спросил Котов. — Богатство само к вам плыло.
— Плыло! — Мария Федоровна усмехнулась. — А когда мне было рукодельничать? С одной стороны — поле, с другой — дом. Между ними и разрывалась — между полем и детьми.
— Эх! — воскликнул Котов, любуясь праздничными петухами, звонко заявляющими о себе с полотенца. — Закопали, можно сказать, вы свой талант в землю.
— В нее, в нее, — подтвердила хозяйка. — И молодость туда ушла, и силы… Нет, — немного подумав, поправилась Мария Федоровна, — силы еще есть, слава богу.
Котов не обратил внимания на последние слова. Его интересовало свое.
— Ну а сейчас? Сейчас вышиваете? Война-то вон когда кончилась.
— Да, — сказала Мария Федоровна, — прошло уж время. А все равно в деревне, считай, одни бабы. Мужиков не воротишь, вот мы и стараемся. И в поле стараемся, и на ферме. Лес валить — мы. Дороги чинить — опять мы.
— Но так ведь нельзя! Надо и о себе подумать.
— А я думала. И придумала, что если я на колхозную работу не выйду, и другая не выйдет, и третья откажется, и четвертая дома останется — у всех причины найдутся: дети малые, собственные болячки, — то что люди пить-есть станут? Кто тогда хлеб вырастит? Сам-то колос не взойдет. И картошка тоже…
Мария Федоровна говорила негромко, откровенно и дружелюбно, но Котову в ее голосе слышались и вызов, и укор… Получалось, что она упрекает его, солдата. За что? Разве он не на передовой всю войну служил? Разве не был дважды ранен?.. В общем, обижала хозяйка. Незаслуженно обижала. А тут еще вспомнился разговор с Петром Волиным, вспомнил свою неудачу: послал снимок того парня с переправы в областную газету, а оттуда пришел отказ — дескать, снимок поверхностный, нет обобщенного образа… И Котов резко, не скрывая раздражения, сказал:
— Между прочим, меня не вы, а вот эта штука кормит. — Он похлопал по футляру с фотоаппаратом. — И хорошо кормит! Приезжаю, к примеру, в детский садик. Ставлю аппарат на штатив. В двух метрах от него колышек в землю вбиваю. Для чего? А вот для чего. Если на каждого пацана или пацанку время тратить, место указывать, «ближе — дальше» командовать, всякий раз заново на резкость наводить, то уйдет уйма времени и никакой выгоды в карман. А если колышек имеется, только и остается к нему детишек пятками ставить. Поставил — щелк. Поставил — щелк. Щелк! Щелк! Щелк! А каждый щелчок — это трояк. Во как, хозяйка!
Он понимал: сию минуту в обиде, в запальчивости говорит совсем не то, что думает и чувствует ежедневно. Но остановиться Котов не мог. Будто не он хвастался трояками, а каким-то образом перебрался в него Волин и празднует свою победу. А надо бы ему, Владимиру Котову, сказать этой женщине совсем иные слова: «Я честно, нелегко воевал. Теперь так же честно — по-солдатски — тружусь». Или еще что-нибудь похожее произнести — краткое, но весомое. Без бахвальства.
Но тут ноги вынесли его из-за стола к стене, на которой были наклеены по старым обоям многочисленные фотографии из «Огонька», «Крестьянки» и других журналов.
— А я ведь и так могу снимать. Как тут. Думаете, нет? Еще как смогу!
Ответ женщины прозвучал сухо, коротко:
— Не сможешь.
Котов вздрогнул.
— Что?
— Не сможешь, — повторила Мария Федоровна. — Чтобы так суметь, надо землю и людей понимать. Надо подлинную жизнь видеть. Надо… свободным быть. А ты… ты привязанный. К колышку. Будто коза какая. И ничего у тебя хорошего не получится, пока от колышка не оторвешься…
На контрольном отпечатке брови Марии Федоровны были слегка приподняты. Будто, увидев Котова, она удивилась.