Цех номер семь располагался удачно — всего-то метров тридцать от Грининой дыры. Транспортировка бочки за Мерлинскую стену Матюхина не пугала. Главная задача заключалась в том, чтобы опорожнить бочку, которая была полна до краев, — значит, согласно госстандарту, содержала двести литров. Гриня принялся вычерпывать воду стеклянной банкой из-под патиссонов, никогда не имеющих никакого сбыта. Но сначала он, разумеется, вскрыл банку и вытряс ее содержимое себе под ноги. Открывал банку Матюхин зубами — они были у него необычайно крепкими и почти все в наличии, кроме трех, потерянных в разное время при разных обстоятельствах. Правый верхний клык, к примеру, удалил Грине прихехешник его жены Лили, не имевший права драться, потому что Лиля и тогда и до сих пор зарегистрирована в матюхинском паспорте. А широкий пробел спереди явился результатом исчезновения резца, который Гриня утерял, поднимая за ремень из искусственной кожи Володю Шихана. Тогда они поспорили на трояк с самым что ни на есть хозяйственным и серьезным дачником Михал Михалычем, что покажут ему фокус. Михал Михалыч долго отказывался от спора, утверждая, что не уважает это дело. Спорят, говорил он, как правило, дурак и подлец: дурак находится в неведении, но упорствует на своем, а подлец заранее все знает, однако делает вид, что родился на свет пару минут назад. «Я, — сказал Михал Михалыч, — ни тем ни другим быть не желаю».
Чужие принципы Гриня уважал и все-таки продолжал настаивать на своем предложении, потому что три рубля были нужны позарез, цеха и склады находились под замком по случаю праздника, а если бы и несли в тот момент Гриня и Володя Шихан какой-нибудь подходящий товар, Михал Михалыч все равно не покупатель — никогда, ничего, будь это даже спелые субтропические гранаты, очень вкусные и богатые витаминами, он не брал. Так и заявлял: «Ворованного не беру».
Погода в тот день стояла совсем никудышная. Дачники, кроме Михал Михалыча, сидели в своих городских квартирах, а местные жители в долг не давали, не было у них такой привычки. Гриня смотрел на Михал Михалыча как на свою последнюю надежду. «Нет, вы не дурак, а тем более не подлец, — сказал Гриня. — В Мерлинке вас, Михал Михалыч, знают только с лучшей стороны. Участок у вас, простите, загляденье. И дом образцового содержания, только без таблички. Я бы вас, Михал Михалыч, имей вы местную прописку, депутатом в поселковый Совет послал!»
Может быть, крайний градус Грининого отчаяния подействовал. Или свою пробивную роль сыграла неприкрытая лесть… В общем, что-то послужило отмычкой — Михал Михалыч достал трояк, протянул Грине, тот положил его аккуратненько на уже погибшую от дождей и холодную траву, а Шихан торопливо — не дай Бог, Михал Михалыч передумает! — плюхнулся поверх новенькой денежной купюры зеленого цвета.
Обычно фокус действовал без осечки: кто ж поверит в такую сказку, будто дохлый Гриня Матюхин способен оторвать от земли своего друга, внешний вид которого наводил на мысль о трансформаторной будке! Михал Михалыч тоже не верил. Но когда Гриня зубами схватил за ремень Шихана и, замычав, чуть не оторвал его от земли, Михал Михалыч поверил и заволновался. Но тут Володя Шихан по неизвестной причине взял и дернулся (потом сказал: щекотно стало), отчего одряхлевший ремень на его пузе лопнул, а матюхинский резец, широкий, бело-белый, взял и покинул свое законное гнездо. Пришлось Шихану подниматься с земли самостоятельно, а Михал Михалыч нагнулся за своим помятым трояком. Не поступился, хотя, говорят, у него пенсия двести тридцать два и бесплатные лекарства. Хорошо еще, не стал требовать выигрыш.