Гриня представил ему бочку в лучшем свете: надпись опять смотрела на покупателя, а некрасивая дыра — в противоположную сторону. Однако не на того он в этот раз напал. Колобашкин оттеснил Гриню от бочки и спросил:
— Ты чего мне принес?
Гриня счел необходимым промолчать. Только глянул на коляски и увидел среди них одну очень широкую, видимо для близнецов.
— Ты чего мне принес? — повысил голос Колобашкин и ткнул округлым мыском ялового сапога в белую надпись на бочке. Бочка тревожно загудела.
— Бочку я принес, — сказал Гриня. — Железную. Красную. Очень ее хорошо под трубу, чтобы вода с крыши текла. Залатать ее ничего не стоит. Только надо в землю вот до сих пор закопать. А то стащат. Хорошая бочка…
По тому, как слушал его Колобашкин: погрузившись в раздумье, приоткрыв рот, отчего видны были его передние стальные зубы, Гриня решил, что говорит он правильно и по делу и что можно смело переходить к цене. Но шустрить не надо, чтобы не терять солидность. И перед назначением цены стоит поинтересоваться у Колобашкина, где это ему сварганили такие замечательные зубы из нержавейки. Ему, Грине, тоже такие нужны.
Но все дело испортили близнецы из широкой коляски. Они вдруг взяли и заголосили оба враз, точно по команде. Колобашкин, как током ужаленный, дернулся в их сторону, схватился за блестящую ручку и стал трясти коляску и катать туда-сюда. Он быстро и старательно тряс коляску, однако близнецы не унимались, а орали все громче и громче. И тогда — от неудачи, наверное, — старшина рассвирепел.
— Иди-ка ты, Матюхин, — крикнул он, — сам знаешь куда!
Такие люди. Сами не знают, какими через секунду станут. И вот с такими приходится иметь дело.
После Колобашкина неприятности посыпались на Гриню в огромном количестве, словно он какой козел отпущения в этом году и для Дракона, и для Змея Горыныча. Бочку не брали. Кому-то не нравился цвет — в глаза кидается. Дыра тоже была не последним фактором: не всякий был способен заварить дыру. Особенно если приценивалась хозяйка, а не хозяин. А кого-то сильно смущала надпись, которая так нравилась Грине. Без надписи, говорили ему, мы бы не отказались: а надпись все равно как лишняя улика на вещественном доказательстве.
Теперь Гриня все чаще останавливался. Не снимая с шеи бочку, приваливался к столбу или забору и глубоко дышал. Напротив одной среднего калибра дачи он стоял особенно долго, наблюдая, как трудятся на уборке картофельной ботвы и другого огородного мусора мужчина его, матюхинских, годов и другой, еще молодой, человек. Они мало разговаривали между собой, работали не разгибаясь, ловко и споро. Это подействовало на Гриню самым отрицательным образом: он вспомнил о своем сыне Димке и загрустил. Впервые за одиннадцать или двенадцать последних лет он подумал о сыне Димке как о взрослом человеке, возможном помощнике. До сих пор Гриня видел Димку в своем воображении мальчиком в школьной форме, с пионерским галстуком и чернильными пятнами на пальцах. Таким, каким был сын, когда Гриня вышел из дома с пустыми молочными бутылками в кошелке. Бутылки он сдал, а сам вместо того, чтобы вернуться домой, сел в электричку и укатил навсегда. А тот молодой человек, что смотрел на Гриню из глубины коридора, был чей-то чужой сын, не Димка.
«Вот, — размышлял Матюхин, наблюдая за дружно работающей парой, — был бы я не один, а с сыном, то и под этой бочкой мне было бы легче, напересменку я бы ее нес со своим наследником».
Шагал с бочкой Гриня и уже не глядел по сторонам А между тем народу на улице прибывало. И все глядели вслед Грине, и никто не сочувствовал. А Грине вдруг стало казаться, что дачники и постоянные жители Мерлинки заняли все пространство вдоль проезжей части и тротуаров, то есть преградили ему путь, и невозможно ни обойти, ни пробиться сквозь них. Наверное, это показалось ему от большой усталости. Бочка все сильней давила сзади шею, а в позвоночник и затылок словно вогнали железный лом. Гриня приподнимал бочку, чтобы не так давила, ругал нехорошими словами Володю Шихана: зачем тот заставил его возвращать долг чести? Конечно, взял Гриня у генеральского сына четыре, четыре и пять. А разве сынок этот ничего не брал у Грини? Разве генеральский интеллигентный сын и многие другие ничего не должны ему, Матюхину? Еще как должны! Носил он им с базы по дешевке, и если подсчитать разницу между настоящей ценой и той, какую ему платили за продукты, то долг мог оказаться с их стороны огромным. Их долг чести!